Громов. Хозяин теней. 9-2 - Екатерина Насута

Вежливый.

Камешек нагревался неспешно, но ощутимо.

— Мои ученики и вправду были талантливы… каждый по-своему. Их теории, их идеи… о, они предвосхитили время.

— Это те, которые скрещивали тварей и людей? — я осторожно сунул руку и ухватил за тряпицу.

— Это те, которые описывали особенности взаимодействия с энергетическими паразитами… а ведь эти существа, все эти существа, по сути своей паразиты.

— Жрать? — Тьма, похоже обиделась.

— Не нам. Чужая добыча, — я убрал руку, потому что кровь отозвалась на прикосновение вспышкой. Надеюсь, эта штука насквозь меня не прожжет.

И… то ли давать, то ли всё-таки дослушать.

— В том числе они искали закономерности. Свойства. Отличия в организме дарников и простых людей. В строении тела, мозга, в составе крови. Мы изучали родственников, пытаясь понять принципы наследования, и дара, и энергетической структуры. И обнаружили крайне интересный момент. Тонкое тело охотников, да и вообще дарников одного рода имеет свои особенности. Уникальные…

Так, а я, кажется, начал понимать, к чему все идет.

— И эти особенности можно использовать как фактор распознания принадлежности к тому или иному роду… более того, отдельные элементы соединены вместе.

Точно начал понимать. Это, кажется, гениальность папеньки во мне просыпается. Главное, чтоб только она.

— Безусловно, изначально выкладки звучали весьма… своеобразно. Я бы сказал, касались области некой метафизики. Знаете, это вот — единство рода, всех и каждого, связь одного с чем-то большим, и через это большее — связь всех со всеми… звучит сказочно, так? Но нам удалось найти подтверждение. Экспериментальное…

Не хочу думать, какие это были эксперименты и над кем проводились.

Во благо человечества.

— И вы решили использовать открытие? — я не выдержал, потому что камешек нагрелся до состояния уголька, того и гляди ткань прожжет. — То проклятье, которое отец использовал… он сделал его для себя? На себе? А потом передал мне? Тимохе?

— Самоуверенность, как я посмотрю, — отличительная черта Громовых, — Роземский поморщился. — Если ждете появления вашего отца, то это лишнее…

— Чудовище отменяется? Зачем оно вообще надо было?

— Скуратовы не согласились бы участвовать, если бы знали конечную цель. К сожалению, на редкость примитивные люди. Получить огромные возможности и использовать их вот так? Создав царство на болотах? Занимаясь разбоем, контрабандой и незаконной добычей тварей? И мечтая вернуть себе титул и влияние? Им было плевать и на мир, и на науку, и на несправедливость… поэтому пришлось дать цель куда более простую и понятную. Власть…

Дышим глубже. От боли отрешаемся. Ожог терпим.

— И как задумывалось? Прорыв? Покушение? Злой Громов хочет уничтожить государя, но его и всех спасают… И вы докладываете о том, что давно следили за деяниями этого чудовища, собирая доказательства всех ужасов, им творимых?

— Примерно так… Скуратовы, пусть и менталисты, не особо умны.

— А ваш сын?

— Мой мальчик делал то, что ему говорит отец. Я много сил потратил на это.

Я обернулся, нашел взглядом Евгения. Тот лежал, скрутившись калачиком. Дышал? Или нет?

— Вы и в его мозгах покопались?

— Парадокс дара… все считали меня слабым менталистом. Очень слабым… и да, я не способен внушить кому-то мысли, идеи, но… но вполне способен внушить любовь и доверие. Высшую степень любви и доверия…

Даже не знаю, кто из них опаснее.

— Это жертва, — сказал Роземский, поджав губы, и отвернулся, чтобы не видеть сына. — Это просто необходимая жертва во имя будущего…

Интересно, а он у Женьки спросил, хочет ли тот быть жертвой?

Сомневаюсь.

— То есть темные рода вы просто и незатейливо уничтожали…

— Не все, — поправил Роземский. — И не только я. Аристократия сама отлично справляется с уничтожением друг друга. Так что я лишь помог в отдельных случаях… право, надеялся, что и Громовы… но нет. Впрочем, это не так важно…

В рамках мировой революции, может, и не так важно, но вот чисто для Громовых — ещё как важно. Но мы сейчас как раз о мировой революции.

— Темные рода исчезают, и вместе с ними разрываются связи с миром нави… А вот светлый род слишком обширен, чтобы так легко вырезать всех. Поэтому вы и использовали эту связь, чтобы их проклясть, так? — я посмотрел на Государя искоса, но тот, даже если ему мои умозаключения не по нраву пришлись, молчал. — И Его императорское Величество умрет…

— И его смерть окончательно запечатает воздействие на тонкую структуру, на эгрегор рода Романовых.

Пальцы вдовствующей императрицы стиснули трость, а действующая побелела, даже посерела. Тихо выматерился брат Государя, но больше никто не проронил ни слова.

— Но ведь умрет не только он, — заметил я и поерзал, стряхивая камень-уголек подальше от живота.

Дерево паркета почти истаяло, обнажив металлическую основу. Но и на металле проступали крупные пятна ржавчины, право слово, как язвы.

— Здесь ведь женщины, и дети… и вам их не жаль?

— Жаль. Но это малая жертва во имя грядущего… и будь у меня возможность обойтись лишь одной жизнью, я бы так и сделал. Я ведь сегодня не раз и не два оказывался рядом. Да и не сегодня. Но видите ли, свет защищает не только носителя, и чтобы добраться до него, до той питающей силой жилы рода, чтобы воздействовать на неё, чтобы она поддалась этому воздействию, мне нужно было сделать так, чтобы этого света не стало. Ни света. Ни тьмы… чтобы вы, Ваше величество, стали, пусть и ненадолго, но обычным человеком. Да и не только вы… здоровое тело справится с болезнью. Может, не сразу, но рано или поздно. И то же касается эгрегора, сути рода. Но гибель каждого члена рода находит отклик в тонкой структуре, ослабляя её, делая податливей, восприимчивей. Это как рана, которая возникает, чтобы постепенно затянуться… Но чем больше рана, тем дольше она затягивается.

— И тем более чувствительна к инфекции, — я киваю.

А он умный, зараза этакая.

— Именно. Так что смерть наша, ваша, и ваших братьев, станет началом конца рода Романовых. Сперва никто не заметит неладного, но потом… Свет перестанет быть благом. Он будет разъедать изменившиеся тела Романовых, их разум, и все увидят, что он такое на самом деле… светлое безумие от темного ничем не отличается. А следом наступит время перемен…

— Кровавое, — я не удержался, честно, потому что вспомнил вдруг, что