Две души - Лана Фурман

— Дара?

— Тут я. — Голос раздаётся справа, и она появляется у двери в своём привычном виде. — Люблю этот праздник. Там же будут сжигать Масленицу.

— Масленицу? — переспрашиваю я, подхватывая куклу и убирая во внутренний карман. — Я думала, зиму.

— И зиму тоже. Чучело Масленицы, Морены, зимы — как кто назовёт. Главное, чтобы сгорело всё старое, холодное и ненужное, а весна дорогу нашла.

Бабушка выходит в коридор, застёгивая пуговицы на пальто.

— Мореной у нас редко кто называет, но смысл верный. Зиму провожаем, весну зовём. Пойдёмте уже, а то всё веселье без нас начнётся.

Она старается говорить бодро, но я всё равно замечаю, как её взгляд на секунду соскальзывает в сторону соседнего дома — туда, где раньше за забором мог показаться дедушка. Он больше не появляется. Но бабушка сегодня улыбается чаще. Не так, как раньше, когда её смех заполнял сразу все комнаты, но уже живее, словно внутри у неё снова понемногу загорается маленькая лампочка.

Я беру её под руку.

— Пойдём, Вера Михайловна. А то без вас не начнут.

— Ох, деловая какая! — бабушка фыркает, но руки не отнимает.

На улице ярко до боли. Снег под ногами уже не такой сухой и злой, как зимой — он оседает, подтаивает у заборов, блестит в колеях и на солнце слепит так, что приходится щуриться. Воздух пахнет дымом, тестом и чем-то сладким — наверное, горячим чаем с травами, который уже разливают у Дома творчества.

Мы идём по Главной, и навстречу попадаются люди. Кто-то несёт стопку блинов, кто-то тащит деревянный ящик, из которого торчат ленты и солома. Дети бегают с раскрасневшимися лицами, с визгом кидаются снежками и тут же получают от взрослых: «Аккуратнее, праздник всё-таки!»

— Я читала про Масленицу в дневнике Ярины, — поучительным тоном говорит Дара, пока бабушка отвлекается на соседку у калитки. — Пепел чучела — как семя. Его по земле разносили, чтобы всё просыпалось. Природа, урожай. Всё, что должно расти.

— Овощи и фрукты?

Дара смотрит на меня с улыбкой, в которой уже прячется что-то ехидное.

— И они тоже.

— А что ещё?

— Дети, Сашенька. Раньше о таком думали проще. Земля плодородная, женщина плодородная, скотина плодится, хлеб растёт. Всё связано. Весну зовут не только ради огурцов.

Я давлю смешок и чувствую, как щёки вспыхивают.

— Могла бы и помягче объяснить.

— Могла бы, но тогда ты бы не покраснела.

— Весело тебе?

— Очень.

Бабушка возвращается к нам, подозрительно смотрит то на меня, то на Дару.

— О чём шепчетесь?

— О земледелии, — быстро отвечаю я.

Дара громко смеётся, но бабушка только качает головой.

— Ну-ну. Земледелки.

Я улыбаюсь и сильнее прячу нос в шарф. Бабушка приняла Дару — как свою, как часть семьи. А маме потребовалось время. И вдруг я вспоминаю, как она смотрела на неё впервые.

Я рассказала ей всё. Ну, почти всё. Некоторые подробности про бесов, Петровну и пожар пришлось смягчить, чтобы она не поседела раньше времени. Но про Дару рассказала честно — про куклу, про Гриву, про то, что больше не хочу врать и придумывать оправдания каждый раз, когда меня тянет в Красную Гриву. Мне хотелось, чтобы мама поняла.

Она не сразу отпустила, не сразу поверила всему, а когда ей показалась Дара, она и вовсе закрылась. Дара после этого не появлялась маме на глаза, сидела где-то рядом невидимая и только иногда тихо говорила мне в голове: «Она привыкнет».

По началу мама входила в комнату и украдкой косилась на куклу. Потом однажды поставила рядом с ней чашку чая и очень быстро ушла на кухню, делая вид, что ничего особенного не произошло. А через пару недель, когда мы сидели вечером на диване, вдруг сказала:

— Знаешь, на Масленицу в Гриве правда было весело. В детстве. Я этот праздник единственный там любила.

И я поняла: это почти разрешение. Не на всё сразу, но на шаг ближе.

У Дома творчества уже шумит толпа. Маленькая площадь перед зданием превратилась в яркое пятно среди снега: цветные платки, ленты, столы с блинами, баранками, вареньем, горячим чаем. На расчищенном почти до земли участке установлено соломенное чучело в старом сарафане и с румяным нарисованным лицом. Руки у него раскинуты в стороны, на рукавах болтаются ленты. Выглядит оно одновременно смешно и немного жутко.

— Вот она, — шепчет Дара. — Зима на последнем выдохе.

— Ты сейчас так сказала, что мне даже жалко её стало.

— Не жалей. Она своё отработала.

Слева кто-то громко смеётся, справа дети водят кривой хоровод, постоянно сбиваясь и наступая друг другу на ноги. У стола с блинами тётя Рая спорит с какой-то женщиной о том, сколько варенья класть «нормальному человеку», а чуть дальше Лариса поправляет шарф Марьяне, которая уже держит в руках два блина и явно собирается взять третий.

Я ищу глазами Нику и почти сразу нахожу. Она стоит у края площади рядом с Костей и держит его за руку. Ника, которая обычно вертится, размахивает руками, командует всеми вокруг и не может спокойно стоять даже две минуты, сейчас улыбается так осторожно, что мне становится смешно и тепло одновременно. Костя что-то говорит ей на ухо, она фыркает, но руку не отпускает.

Я подхожу сзади и уже собираюсь кашлянуть, но Ника резко оборачивается сама — видимо, почувствовала.

— Саша!

Она бросается мне на шею так, что я едва удерживаюсь на ногах.

— Наконец-то! Ты где ходишь? Я тебя уже сто лет жду!

— Мы пришли вовремя.

— Нет, ты пришла поздно, потому что я успела соскучиться.

— Это серьёзное обвинение.

— Ещё какое!

Костя приветствует меня кивком, но тут же находит глазами Артёма в толпе. Тот стоит чуть поодаль с Марком и дядей Вовой, который оживлённо рассказывает что-то, размахивая стаканчиком с чаем.

— Я на минуту, — говорит Костя Нике и осторожно отпускает её руку.

— Иди, — Ника старается произнести это спокойно, но провожает его взглядом так, что Дара тихо хихикает у меня в голове.

Мы остаёмся вдвоём. Ну, почти.

— А вы мило смотритесь, — замечаю я.

— Ой, не начинай! — Ника толкает меня плечом. — Ничего такого.

— Конечно. Просто держитесь за руки для проверки кровообращения.

— Именно.

Она задирает подбородок, но улыбку спрятать не может.

— А ты как? Рада вернуться?

Я смотрю на чучело, на людей, на бабушку, которая разговаривает с тётей Лидой у стола с блинами, потом снова на Нику.

— Нормально. Очень рада.

— А как бабушка?

— Тоже. По-своему.

Ника кивает,