Змеелов - Даха Тараторина

– Ты нелюдь, что ли? Не понимаешь?

Змеелов любопытно склонил голову набок.

– Ты меня убить грозишь, а нелюдь я?

– Вы там… В лесу… Ты… – Василь мнил себя взрослым мужем, но тут запунцовел до самых ушей. – Знаю я, чем вы там занимались!

Змеелов приподнял брови.

– У тебя жена родит вот-вот…

– Тс-с! – суеверно цыкнул Василёк. – Лихо подслушает!

Колдун продолжил, словно его и не прерывали:

– Не знай ты, я б удивился.

Василёк прикусил язык. Незачем чужаку рассказывать, что дитя, которое носит Звенигласка под сердцем, вовсе не муж зачал. Да и самому Васильку об том думать не след, иначе снова в горле горчить начнёт. Он сказал тихо, но сказал так, что даже колдун не нашёл, как отшутиться.

– Она заслуживает, чтоб её любили.

Рука Змеелова дёрнулась к груди, будто он ею не владел. Пальцы судорожно заскребли по рубахе. Колдун молча развернулся и пошёл вслед за Иргой.

***

Пока они плыли в лодке, Ирга всё тревожилась, чтобы Змеелов не углядел синяки на ногах Васа. И после, когда причалили, торопила колдуна. Но тот, видно, что-то успел подметить и шёл задумчивый да хмурый. Глубокая морщина меж бровей обозначилась чётко, как при первой их встрече, а на вопросы он отвечал невпопад.

– Ну что ты плетёшься? Там Блажа одна! Небось проснулась уже! Надо накормить.

Змеелов и верно шагал всё медленнее. Словно вспомнил что-то, вот-вот развернётся и кинется бежать. Ну точно заметил синяки у Василька! Или того хуже: учуял что-то Ирге недоступное. Змеиное? Девка скрипнула зубами и сделала то, что, если покумекать, умеет каждая, рождённая женщиной. Она хлопнула ресницами, повела плечом и взяла колдуна под руку.

– Устал? Надо скорее вернуться и поесть. Хочешь, блинцов напеку?

Он покосился на неё хмуро и осуждающе, но кто бы устоял перед блинцами?!

– С мёдом.

– С рыбой, – поправил колдун, и Ирга покорно закивала.

– С рыбой. С вареньем. С картошкой и грибами. Ты когда поворожить успел? Осунулся весь, а ведь только что сидел румяный.

Змеелов хотел ответить, но вместо того вырвал руку.

– Отстань. Больно ты внимательно на меня смотришь. Так нравлюсь?

Как пить дать что-то про Василька понял! Ирга убрала грязный локон за ухо и с вызовом протянула:

– А если и так?

– Бабы. Расскажи вам печальную враку, сразу податливые делаетесь, как кошки мартовские! Надо было тебя всё-таки ночью…

Воздух зазвенел, а Ирга сделала то, о чём мечтала с Ночи Костров, – залепила Змеелову оплеуху. Счастье, что рядом никого не оказалось, иначе гордый колдун не простил бы унижения. А так униженной осталась одна лишь Ирга. Глубоким частым дыханием душа подступающие слёзы, она сложила кукиш и сунул его под нос наглецу.

– Вот тебе, а не блинцов. Обойдёшься.

Домой она возвращалась одна.

Но и за забором, ставшим за последние дни родным, не удалось дать волю слезам. Потому что во дворе сидела Залава. Сидела как у себя дома и играла с безумной Блажей. Подле них на пеньке стояла ополовиненная миска с кашей, щедро сдобренной маслом. Последнее удивило Иргу всего больше, ведь она точно знала, что от масла не осталось и следа – колдун вымазал вчера остатки хлебной коркой.

Завидев колдовку, Залава вскочила, едва не обернув тарелку. Блажа напугалась резкого движения и заревела. Ирга постояла бы у калитки ещё, наблюдая, как меняется у Залавы лицо: с растерянного на злое, от злого к виноватому и обратно. Но Блажа плакала, как ребёнок, и дальше тянуть стало невмоготу. Дерзко откинув косы назад, рыжуха прошла к крыльцу, отпихнула Залаву с дороги.

– Ну-ну… Напугалась?

Блажа потянулась к колдовке – на ручки.

– Нет уж, я тебя не подыму, – усмехнулась та.

Присела на корточки, вытерла мокрые дорожки со щёк.

– Тебя обидела эта вредная тётка? Скажи, обидела? – засюсюкала Ирга, больше дразня Залаву, чем успокаивая Блажу. Последняя, едва узнав няньку, сама кончила реветь.

– Она хорошая, – с трудом выговорила Блажа. – Кашу сварила. И масла принесла!

– В холодном лез-зыт, – вставила Залава.

Говорила она чудно, словно… Ирга не сразу вспомнила со злости брошенное на вечорках пожелание: «Не ровен час болячка какая залетит и язык отсохнет»

– Что это у нас тут? Неужто…

Залава, всегда улыбчивая красавица-Залава, стояла пред яровчанским перестарком, низко склонив голову. Ирга обошла её по кругу, но та и не дёрнулась. Не обозвала, не выругалась, не пожелала шепотком какой хвори. Ирга восторжествовала!

– Неужто у языкастой Залавы язык отсох?!

Девка проглотила и это.

А Ирга будто не Залаве, а всему Гадючьему яру мстила за долгие месяцы насмешек! То ущипнёт, то ногтем ткнёт, то за передник дёрнет…

– Вольно было язык распускать, пока я терпела? Теперь не такая смелая?

Залава и на это не ответила, лишь вжала голову в плечи.

– Что молчишь? Обидные слова закончились? Так я тебе отсыплю, у меня накопилось! Меня как только не величали!

Смоляная коса, былая Залавина гордость, висела вдоль хребта тусклой верёвкой. Нечёсаная, с колтунами. Несладко девке пришлось после вечёрок. Вон и тени под глазами такие, словно несколько ночей кряду без сна провела. Неужто так напугалась Иргиной шутке? Но прежде, чем колдовка устыдилась и велела незваной гостье убираться, та зыркнула на неё исподлобья и с размаху плюхнулась на колени. Рыжуха ойкнула.

– Эй, ты что?! Ну-ка вставай!

Залава замотала головой.

Колдовка облизала пересохшие губы, с усилием улыбнулась и велела Блаже:

– Поела? Иди тогда… На грядки. Погляди, чтобы стоячей воды не было.

Едва спровадив безумную, зашипела:

– Ну-ка поднимайся! Ишь, чего удумала! Опозорить меня хочешь? Мало тебе?

Попыталась за плечо вздёрнуть врагиню, но та скрючилась в нелепом поклоне. Ирга бессильно взвыла:

– Да что тебе от меня надо?!

Залава говорила покорно и тихо, ещё и невнятно из-за болячки на языке. Пришлось колдовке самой склониться, чтобы разобрать слова.

– Ты наколдовала, что никто замус не выйдет, покуда тебе в нозеньки не поклонится. Вот я и кланяюс-с…

– Что я?..

Вспомнила! И верно, на Ночи Костров чего только не случилось… После ссоры с Костылём Ирга и думать не думала, чем там пугала девок, чтоб не докучали. А ведь верно: заклинала, чтобы замуж не вышли, покуда не покорятся. И… вот. Ирга вытерла засаднивший нос. На душе стало гадко.

– Значит, и про гордость забыла, и как меня хулила, как до дела дошло. Так страшно, – она выплюнула ненавистное слово, – перестарком оставаться?

Упёртые в мокрую землю ладони Залавы сжались в кулаки.

– Нет, – процедила она.

– А?

– Нет!

Залава подняла голову. На её лице не было и тени страха. Смирение, покорность.