Стрела, монета, искра - Роман Евгеньевич Суржиков

как выглядят города и чем занимаются их жители. О том, что люди иногда воюют меж собою и для этой цели собираются в армии, Кид знал из легенд, но зачем нужны войны — это лежало за гранью его понимания. Войны случаются сами по себе — как грозы или снегопады. Коли случилась война, надо идти воевать, что уж тут поделаешь.

Из цветистого имени «Эрвин София Джессика рода Светлой Агаты, наследный герцог Ориджин» парнишка сумел запомнить лишь последнее слово, им и называл лорда.

— Попробуй оленины с малиной, Ориджин! Такая вкуснятина!

Дважды он получал за это плетей, мужественно вынес наказания, но так и не понял, в чем виноват. Вопреки внешней фамильярности, Кид относился к Эрвину с глубоким уважением: он был уверен, что Герцог Десмонд — величайший человек и господин всего мира, почти бог, а молодой Ориджин — его сын и тоже станет править миром, как только отец удалится на Звезду. Эрвин проявил снисходительность и потратил часа три на попытку объяснить Киду смысл и назначение дворянских титулов, а также политическое устройство империи Полари. Кид ухватил самую суть лекции и запомнил две вещи: во-первых, Ориджин с отцом живут в каменном доме, огромном, как скала; во-вторых, если он, Кид, станет звать Ориджина «мой лорд», то больше не получит плетей, и все останутся довольны.

Юный охотник был до крайности жизнерадостен, просто даже сверх меры. В противоположность Колемону, он находил лучшую сторону во всем.

— Гляньте, мой лорд, вон змея на дереве, видите? Это вдовушка, она если куснет, то помрешь в тот же день. Зато какая красавица, а! Черная, как смоль!

Или:

— Дождик какой холодный — хорошо! Когда мерзнешь — бодреешь!

Или:

— А после второй порки шкура-то быстрее заживает. Выходит, она тренируется! Теперь-то мне и волк не страшен: порвет — а назавтра зарастут все раны.

Каждый вечер, сидя у костра, Кид обязательно говорил:

— Хороший был денек, а!

Юный охотник занимал низшую ступеньку в иерархии отряда и ужинал вместе с греями, потому Эрвин редко слышал от него коронную фразу. И к лучшему, поскольку она до невозможности бесила лорда, казалась ему утонченным издевательством. В тот вечер, когда Эрвин отравился олениной и трясся в лихорадке, мучаясь от спазмов, Кид сказал:

— Хороший был денек, мой лорд!

В день, когда рысь изодрала все лицо слуге Филиппа Лоуферта и выцарапала бы глаза, если бы кайр Освальд не убил ее мечом, Кид тоже сказал свою фразу. И тот день, который Эрвин провел в тоске и черной меланхолии после того, как Луис счел нужным расспросить его о столичной жизни, — этот день тоже был очень хорошим, по мнению Кида.

— Если ты еще раз скажешь про хороший денек, я велю всунуть тебе в рот кляп, — предупредил его Эрвин не то чтобы совсем шутливым тоном.

Но на пятнадцатый день после отправки из Спота, увидав раскинувшуюся впереди, насколько хватало глаз, гибельную топь, молодой лорд Ориджин понял свою ошибку. Предыдущие две недели они проделывали по пятнадцать миль в день, ели досыта, спали на сухом, уверенно шагали по твердой земле, без малейшего риска! Тьма, а ведь то и вправду были хорошие деньки!

— На топи есть только одно спасение: трава-сеточница. Она может помиловать тебя, а может и сгубить. Но кроме нее надеяться не на что, потому помолитесь нашей спасительнице, прежде чем ступить на Мягкие Поля.

Колемон говорил с привычной неколебимой уверенностью, и отряд ловил каждое слово. Никто не смел даже шумно вздохнуть.

— Сеточница растет прямо на поверхности топи. Ничто, кроме нее, этого не умеет. Каждый кустик сеточницы расстилает по воде свои нижние листья, потом испускает усики и цепляется за соседние кустики. Трава словно сама с собою переплетается, сама за себя держится. Это как если расстелить на воде плашмя оленью шкуру — она ведь не потонет, а будет плавать, пока не прогнется от волн. Так и трава покрывает топь, будто одна гигантская шкура. Этот покров зовется сетью. По сети кое-где можно ходить.

Колемон почесал бороду, поглядел с пригорка на болотный простор. Быстрая тень пронеслась по Мягкому Полю — возможно, тот самый бегунец, что гнездится на топи.

— Боги сделали сеточницу крепкой, чтобы она могла выдерживать снег. Вся штука в том, что зимою вода в топи не замерзает. Это ведь не чистая вода, а гнилая жижа. От гниения она греется. Коли хотите, приложите руку к сети — услышите тепло. И вот зимою, когда снег, сеточнице нужно суметь удержаться на поверхности, не уйти на дно под тяжестью. Потому ее черенки-усики хоть и высыхают осенью, но сохраняют крепость. А весною трава испускает новые черенки, но старые тоже остаются. Где трава растет уже лет десять, там черенки во много слоев переплелись, и сеть очень прочна — корову удержит.

Старый охотник зловеще понизил голос:

— Но только не больно уповайте на это. На глаз не различишь, сколько траве лет. Бывает, вот растет отличная крепкая многолетка, идешь себе по ней, а тут полынья, что всего-то прошлым летом сетью покрылась. По цвету — ровно такая же! Но ступишь на нее — и прощай. Вот так-то, родимые. Есть у сети еще одно опасное свойство. Она прочна, пока цела. Но если появляется разрыв, то около него трава тут же становится ненадежной. На краю полыньи сеть даже зайца не удержит! Подогнется и уронит в воду. Поэтому дело такое: пока идешь по целой траве, ты живешь. Если хотя бы одной ногой прорвешь сеть, то, считай, ты этой самой ногой уже стоишь на Звезде. В тот же миг падай на брюхо и ползи. Ни коленями, ни локтями в порванную сеть не упирайся — она не выдержит. Плашмя ползи, как змеюка. Когда на двадцать шагов от дыры уползешь, можешь дух перевести.

— Это в том случае, если провалишься одной ногой, верно? — спросил Ориджин. — А если всем телом нырнешь — что тогда?

Колемон как-то странно усмехнулся.

— А ничего не делать, ваша светлость. Можно воды хлебнуть, чтобы быстрей уйти и поменьше мучаться.

— Неужели нет спасения?!

— Ну, ваша светлость… — пожал плечами белобородый охотник, — всякое, конечно, бывает… Если человек богам уж очень приглянется, то могут и из полыньи вытащить. Попытаешься лечь на край травы животом, руками подальше от дыры уцепишься, потянешь себя — авось выползешь… Да только по шансам это — все равно как