Адмирал Империи – 68 - Дмитрий Николаевич Коровников

голос он уже не расслышал — голос утонул. Из динамиков вместе с ним хлынул звук, который ни с чем не путают: рваный стрекот винтовочных очередей, лязг рикошетов о переборки, чьё-то короткое ругательство сквозь зубы.

— … контакт! Сектор эскалаторов на верхнюю палубу — противник! Плотный заслон, баррикады, ведём бой!

— Потери? — Суровцев уже прибавлял шаг, и колонна прибавляла вместе с ним.

— Двоих зацепило, броня держит! Огонь плотный, работают грамотно… это вам не вахтенные с пистолетами, господин вице-адмирал!

— Разумеется, нет. Вахтенных она бы мне не оставила.

Вот теперь всё сошлось. Суровцев улыбнулся под забралом — неторопливо, с чувством, как улыбаются последней цифре длинного и наконец-то закрытого уравнения. Эскалаторы, ведущие на верхнюю палубу. Заслон, ради которого не пожалели целого экипажа.

«Вот вы где спрятались, — мысленно сказал он обоим сразу, женщине и мальчику, ждущим его где-то там, за баррикадами. — Что же вы так высоко забрались? Мне ведь к вам ещё подниматься».

Он перехватил винтовку поудобнее и кивнул щитоносцам на дальний конец коридора.

— Вперёд.

Глава 4

До сектора эскалаторов оставалось два поворота, когда звук боя перестал нуждаться в рации.

Сначала он жил только в эфире — рваным стрекотом за голосами докладов, — потом пришёл по металлу. Палуба под подошвами начала мелко вздрагивать: каждая длинная очередь сверху отдавалась в ней частой дрожью, а разрывы — толчками, которые чувствуешь коленями раньше, чем слышишь. Суровцев прибавил шаг. Колонна прибавила следом без всякой команды: этот язык здесь понимали все.

Сверху работали длинными, уверенными очередями с разнесённых точек: три ствола, четыре, временами подключался пятый. Снизу отвечали короче и злее, вразнобой — так стреляют из-под огня, между перебежками. В паузы вклинивались плотные, гулкие хлопки гранат; от них дрожь палубы делалась основательной, с раскатом. Дважды прозвучало то, что не спутаешь ни с чем, — тяжёлый удар гранатомётного выстрела в преграду. Плотность огня сверху после этих ударов не менялась, из чего следовало, что преграда пока побеждает.

Последний поворот — и война из акустической стала наглядной.

Подступы к сектору напоминали приёмный покой, который развернули прямо в коридоре, забыв пригласить врачей. Вдоль переборок сидели штурмовики с посечённой, ободранной до серого металла бронёй; у одного наплечник был снесён начисто, и он баюкал руку со спокойным, отрешённым лицом человека, занятого подсчётом собственного пульса. Двое проволокли мимо третьего, взяв под мышки; тот перебирал ногами и ругался — монотонно, без выражения. У стены копились расстрелянные магазины и пустые тубусы гранатомётных выстрелов: бухгалтерия боя, которую никто не вёл, потому что итог она подводила сама.

Дальше коридор раскрывался в вестибюль — просторное помещение в два света, редкость даже для линкора. Посередине поднимались к срезу верхней палубы ленты центрального эскалатора: три полосы застывших ступеней. Обесточенных, разумеется. Подвозить гостей с комфортом хозяйка не собиралась.

По сторонам от лент лежало открытое пространство — гладкое, ровное, без единой колонны и ниши. Проектировал его мирный корабельный архитектор, думавший о погрузке и парадных построениях, но у всякого пространства хозяин тот, кто держит его на прицеле. Наверху, где ступени упирались в верхнюю палубу, темнела баррикада; из-за её кромки коротко, скупо взблёскивало.

На открытом пространстве и на ступенях лежали тела.

Вице-адмирал Суровцев сосчитал их мгновенно — привычка не спрашивала разрешения. Семеро. Штурмовая броня, тёмный металл, свои. Двое у самого подножия, один на середине подъёма, навзничь, головой вниз, остальные на подходах — там, где их застал открытый участок. Выносить их не пытались: всё, что показывалось в вестибюле, немедленно бралось сверху на прицел.

Очередную волну он застал на исходной и останавливать не стал: смотреть, как воюют твои люди, полезнее, чем слушать доклады о том, как они воюют.

У кромки укрытий сомкнулась стена: шесть переносных щитов нимидийской стали, за ними десяток стрелков, пригнувшихся так, что брони почти не было видно. Короткий отсчёт в эфире — и стена двинулась через открытое пространство к подножию лент, набирая темп с каждым шагом.

Сверху ударили сразу и всем, что имелось. Очереди хлестнули по щитам с трёх направлений; рикошеты взвыли и пошли гулять по вестибюлю, высекая из переборок длинные белые искры. Стена выдержала, дотянулась до ступеней, начала подъём. Навстречу по ступеням запрыгали гранаты — буднично, вприскочку, как мячики, и легли серией разрывов под ноги передней шеренге. Стену качнуло, но она устояла и взяла ещё три ступени. Тогда с баррикады, почти в упор, гулко ударил гранатомёт. Крайний щит повело в сторону вместе со щитоносцем, в стене открылась щель, и в эту щель немедленно вцепились все три огневые точки сразу.

— Назад, — сказали в эфире устало и зло.

Откатывались грамотно: щиты внахлёст, раненых волоком за собой, огонь вверх не прерывали ни на секунду. Сверху провожали короткими, экономными очередями. В этой экономии читалась почти оскорбительная уверенность: там не сомневались, что будет следующая волна, и берегли боезапас именно для неё.

На ступенях остался ещё один. Суровцев заставил себя досмотреть. Такие картинки полагалось предъявлять памяти целиком: из них потом складываются правильные приказы.

Командир штурмовой группы вырос сбоку сам — в посечённой броне, с забралом, поднятым ровно настолько, чтобы показать глаза. Глаза были спокойные и очень усталые.

— Господин вице-адмирал. Отбита четвёртая волна. Наверху заслон — до полусотни стволов, позиции оборудованы заранее, гранатомёты. Мои потери — восемь, из них трое… — он не договорил и качнул подбородком в сторону лестницы, где лежал ответ на невысказанное.

— Вижу, — кивнул Валериан Суровцев. — Вижу даже больше, чем рассчитывал. — Он повёл стволом в сторону открытого участка. — Теперь объясните мне вот что. Почему мои люди четвёртый раз подряд идут в лоб через простреливаемую площадку, как мишени на выкатке?

— Потому что путь на верхнюю палубу линкора остался один, господин вице-адмирал. — Командир отвечал без заминки, как человек, много раз задававший себе тот же вопрос. — Кормовой эскалатор завален с верхней площадки и заминирован. Сапёры сняли два заряда. Третий сработал вместе с сапёрами. Лифтовые шахты заблокированы: кабины заклинены между палубами, стволы минированы по всей высоте. Одна группа пошла в обход кабины по шахте. Подрыв. Двоих вытащили. Двоих нет. — Он коротко перевёл дыхание. — Вентиляция для брони узка, без брони там перестреляют, как в трубе. Наверх ведёт вот этот — центральный эскалатор. Только он.

— То есть нас приглашают через парадное, — хмыкнул Валериан Суровцев. — Предварительно заколотив чёрный ход и заминировав окна.

— Так точно. Приглашают.

— И вы ходите.

— Ходим. — Командир выдержал его взгляд. — Других дверей мне не выдали, господин вице-адмирал. Могу предъявить только эту.

Позади них санитары