Горицвет - Диана Чайковская

рубиновое очелье. Звякнули тяжёлые заушницы[3] с позолоченными птичками, зашелестели шёлковые рукава. Затем она вскинула руки и притянула княжича к себе, чтобы поцеловать, невесомо, бережно, будто спрашивая разрешения. А Воислав будто того и ждал. Затуманились его глаза ещё сильнее, ушли тревоги – осталась только связь, сплетённая богами давным-давно.

Сольвейд тоже не переживала – не первая ночь и не последняя. У неё были стать, тронутые румянцем щёки, синие глаза и густые пшеничные пряди. Но главное – она любила больше слушать, чем говорить. Умела присматриваться, чуять, ловить переливы духа и не терять головы.

Наверное, за это в тереме её ценили. Иначе бы давно опоили отравой, как предыдущих княжон.

Золотились колосья, меж ними мелькали багрянец маков, зёрнышки полыни, желтизна полевой рябинки[4]. Пахучие луга раскидывались вширь, радуя Горяну. Она выпросила у хозяйки острый серп и заговорила его от нечисти под красноречивыми взглядами Андруша, «скоморошьего сына».

Самое досадное – то, что в его душе теплился огонёк доброты, а вместе с ним и дикое, неуёмное желание всех спасать. А это много хуже, чем быть просто умалишённым. Впрочем, чутьё подсказывало: рядом с ним никакая ведьма, даже самая сильная, не коснётся плеча Горяны так просто.

А ясный Хорс раскатился так, что головы припекало. Пока Андруш торговался за второго коня, она свивала травы в венки, веря, что смесь запахов распугает нечисть. Правда, вскоре выяснилось, что её новый знакомец напрочь не признаёт оберегов.

– Со мной крест Господень, – он горделиво вскинул голову. – Иного мне не надо.

– Во странный, ну, – Горяна закатила очи к небу, словно призывая богов полюбоваться на дурня. – Как знаешь, господине.

Второй венок она отдала хозяйскому дитяти. Андруш поджал губы, но промолчал. Надо же – хватило ума не отпустить очередную колкость и не возмутиться. Горяна закрепила плетение длинной веточкой полыни, восхитилась переливами цветов и надела венок на голову. Жаль, калина совсем засохла – червонные ягоды красиво смотрелись в косах, а их кислота была для мелких пакостников той ещё отравой.

Так и выдвинулись. Наверняка мысли Андруша были мрачны, хотя Горяна решительно не понимала, чем ему помешали боги. Можно ведь спокойно принять, что человек верит во что-то иное, – и не трогать его. Ан нет: он раз за разом возвращался к проповедям, словно пытаясь колом вбить эту свою веру, далёкую и неясную.

Горяна лишь загадочно улыбалась. Она ещё у двора почуяла разгулявшуюся нечисть. Как только они столкнутся с мавкой или заплутают из-за Лешего, Андруш запоёт иначе. Одно дело – верить сердцем, другое – видеть и кожей ощущать дыхание навей. Не то чтобы ей хотелось сталкиваться с нечистью, но желание проучить «скоморошьего сына» крепчало с каждым обронённым словом.

– И пришёл он к Иакову, чтобы показать, сколь сильна истинная вера, – проговаривал Андруш, задрав нос. Боги-боги, разодет абы как, а гордости – на целый терем!

Едва выдохнув, он хотел продолжить, но запнулся, уставившись вперёд. Лицо его вытянулось, а очи, казалось, вот-вот выпрыгнут. А там, в двух шагах, стояла дева-краса в белоснежной рубахе, с серпом наперевес. Её бледные губы растягивались в ухмылке, обнажая клыки.

Андруш сложил руки крестом и запричитал. Горяна фыркнула:

– Дурак! Это просто полудница. Хочет нас наказать за то, что едем в разгар дня и страха не ведаем.

– Сгинь, нечисть, сгинь! – Теперь он вцепился в нагрудный крест. Эх-эх, тяжко ему будет на этих землях!

Горяна потянулась к венку и отщипнула несколько горьких зёрен. А полудница уже кружила возле её коня. Чернели мёртвые очи, серебрился острый серп, глядишь – вот-вот прыгнет и скинет с седла. Только не успела она – под ноги полетели полынные крохи. Горяна усмехнулась, тронула поводья, да не смогла толком направить лошадь. Та потопталась на месте и лишь после тычка в бок лениво пошла дальше. За ней последовал и конь Андруша.

Полудница осталась позади. Склонившись к земле, она пыталась пересчитать зёрнышки – да только никак не получалось. И не получится.

– Видал, а? – хохотнула Горяна. – И не такое ещё будет!

– Бесова земля, – пробормотал Андруш и снова перекрестился. – Вижу, и впрямь руки Бога не касались её.

Опя-ять! Она с трудом удержалась от ругани. Одно радовало – этот хотя бы мягкий и чуткий, закрывает очи на ворожбу. Более воинствующего иноземца она бы скормила чудовищам. А может, даже всучила бы в руки хозяйке Враньего Яра. Или нет? Проклятая доброта! Горяна нахмурилась. Какая-то сила в сердце мешала ей отдавать людей тьме, и мешала давно. Если б не эта сила, Горяна не сбежала бы. В самом деле, что ей стоило спуститься в мир мёртвых и разделить душу пополам на целую вечность, позабыв всё людское? А ведь не захотела, отказалась идти по головам и сжирать чужаков, жертвовать и следить, чтобы не накренилось Древо, что держало две части мира.

«И части эти должны быть равны, иначе – смерть всему живому», – раздался в голове голос Айнэ-пряхи.

Она была словно вытесана из камня или выкована из железа. Взглянешь – поймёшь, что прошла закалку пламенем и холодом и теперь ничего не боится. Очи у неё были выцветшие, серые, как горный омут, пряди – иссохшая листва с проседью. Катилась жизнь Айнэ-пряхи от осени к зиме – и скоро предстояло ей погаснуть, оставив Враний Яр без хозяйки, а Древо – без одной из стражниц, коих немало раскидано по свету и каждая – что серебристая нить на полотне: как обрежут боги, так и перестанет сиять.

Об этом Горяна не рассказывала Андрушу. Всё равно не поверит. Зато его можно было забросать слухами о нечисти, что бродила по округе.

– Нынче начало жатвы, – объясняла она, – а значит, нужно опасаться полевиков да полудниц. Жарки их объятья, а клыки остры. Хотя полевик может и не тронуть – просто пошутит. Кобылу там уведёт, одежду спрячет. Однажды такое случилось, – Горяна хохотнула, вспомнив, как гостила с Айнэ-пряхой за пределами леса и увидела голого мужика, что голосил на всю округу и клял полевика. – Полудницу ты уже знаешь, – продолжала Горяна. Её голос лился торопливым ручьём. Столько всего хотелось припомнить! – По правде говоря, я не совсем верно поступила, но ведь помогло! Не каждая нечисть отвлечётся, чтобы пересчитать зёрна – иные не заметят вовсе. Наверное, это из-за полыни, её горечь отпугивает всякого. Правда, к хозяину леса или поля идти с ней не советую.

Андруш слушал её и крестился. Воздух рассекали иноземные слова. Он называл это псалмами.

– Ибо они