Горицвет - Диана Чайковская

По правде говоря, странно Андруш смотрелся в своей чёрной рубахе с плотным воротом. Лето ведь, Хорс раскидывает золото по небу, а Даждьбог направляет его на лицо матери сырой земли, да так, что аж легонько припекает.

За полем таилась берёзовая рощица. Горяне хотелось верить, что в неё каждый день заглядывает Мокошь, позволяя разрастаться всё больше. Но не верилось, ведь сразу за скопищем берёз зеленело болото. Гнилостный запах неприятно щекотал нос. Огоньки мар манили. Горяна почти слышала эти голоса:

– Подойди ближе, девица.

– Подойди к нам, красная.

– Попляши, попляши!

– Позволь обнять себя!

Горяна зыркнула на них и прошептала:

– Как падальщики за добычу дерутся, как голодные псы грызут друг друга, так и вы ругайтесь меж собой, кусайтесь, а доброго человека не зовите. Слово моё камень!

Андруш плёл иной заговор:

– Благослови их заблудшие души, Господи, позволь им обрести покой в райских кущах или очиститься пламенем, если то были недостойные люди. Аминь.

Договорив, он уколол Горяну укором и поехал вперёд. Она тронула поводья и – как уж умела – направила лошадь следом. Вышло криво: наказы действовали плохо, глупая животина то и дело поворачивала голову в сторону болота, взмахивая густой гривой. Неужели мары сманили?

– Чур тебя! – в сердцах выкрикнула Горяна и подхлестнула её.

То ли Доля улыбнулась ей, то ли заговор сработал – не понять. Но в следующий миг она поравнялась с Андрушем и усмехнулась. А что, если и вовсе обогнать? Показать, мол, слаб ты, иноверец, супротив ведуньи!

Только не успела Горяна пустить лошадь вскачь – застыла в седле, одно сердце подрагивало от ужаса. Пропали болото и рощица, запахи тины, пыли и пота, растворился и Андруш невесть где – всё заволокло туманом. Руки тут же потянулись к полыни и серпу. Что дальше делать – непонятно.

А потом Горяна увидела двоих. Стояли перед ней сёстры: одна – молодая, румяная, с русой косой до пояса, в белоснежной рубахе, да печальная, дрожащая на ветру, другая – чумазая, в грязных лохмотьях, с соломой в волосах. От взгляда на первую загоралась душа неясным колючим огнём, а если скосить очи на вторую – сразу подступали слёзы.

– Карна и Желя, – пробормотала Горяна.

– Смотри, – их голоса были тихи и писклявы. Будто две израненные синицы голосили. – Смотри-и!

Она обернулась – и открыла рот: и деревня, и поле, что они минули треть лучины назад, пожирало пламя. Сомнений быть не могло: Смородина-река вышла из берегов и обрушилась на их земли! Её языки лизали дома, сквозь хруст древесины слышались людские крики и перезвоны стали. Горячая кровь заливала пшеницу, её капли змеями шипели на колосьях, ярко сияя на солнце.

Голова закружилась от запахов гари, грязи и гнили. Сколько тел уже лежало среди тех полей? Сколько ещё поляжет? И почему пресветлые боги не могут остановить это? Даже тот, новый, Андрушев, который милосердный? О, если бы он мог остановить жадное пламя и кровавый хмель, что плясал в затуманенных очах воинов.

…Очнулась Горяна рядом с Андрушем. Оказалось, она продремала в седле до заката. Карна и Желя исчезли, оставив горько-солёный привкус на губах и дикий страх – в душе. А впереди разрастался Житний Град, чей шум слышался издалека.

Кресты и каменья

Как самому не стать чудовищем, когда из души сочится яд? Когда ты – больше скалящийся волк, чем человек? Когда хочется встряхнуть за шиворот каждого встречного и окунуть его носом в собственные промахи, мол, гляди на себя такого, любуйся.

Наверное, это и есть проверка на крепость, испытание властью, обгладывающей сердцевину. Нет больше резных ножен, нет рубах с небесным, ягодным, лебединым шитьём – только ты, голый, открытый, как перед богами, как младенец – перед матерью.

Воислав боролся с подобными думами, гнал их подальше, стараясь верить: он поступает правильно. Его дружина готовилась со дня на день: стучали молоты в кузницах, тянулись стяги с ближайшей округи. Тут надо отдать должное волчьим братьям: это они быстро разнесли слово княжича по весям.

Охочий до поживы люд собирался за городищем. Сыны кметов трясли мечами, кистенями, покрепче сжимали тулы[5] и налучья. Слух о походе пошёл по терему, отчего Лихобор глядел страшно, недобро.

– Откажись. – Крепкая рука сжала плечо так, что стало больно.

Воислав даже не поморщился, продолжил пить пахучий мёд из резного кубка.

– Пусть идёт, – величественно произнёс отец. – Проучит кочевников так, что те не полезут по весне.

Лихобор стрельнул очами в Сольвейд, скривил губы и произнёс:

– Ступай, брате. И пусть боги не оставят тебя.

Двоякое пожелание. Воислав надеялся, что с его дружиной будет небесное воинство – Перун, Сварог, Троян, а не лихие сёстры, ткущие во тьму нити, и не жальницы, что приходят на могилы и роняют горючие слёзы на тела ушедших.

После слов Лихобора мёд начал отдавать горечью, а весёлые гриди напоминали скорее злых скоморохов. Не радовала и песня гусляра, прославлявшая Смолеродных. Воислав прищурился и посмотрел на него: пальцы бегали по струнам, изо рта лились звонкие слова о том, как их прадед собрал самых удалых воинов и прошёлся по землям, укрепив власть. Всё бы ничего, только Воиславу мерещилась насмешка, мол, что прадед, что отец, что старший брат – все ходили с мечом к чужакам и приносили в родные города славу и дань, а ты не отцепляешься от материнского подола и высовываешь нос разве что чуть дальше Житнего Града.

Отставив кубок, он вышел из гридницы. Как только захлопнулись резные двери, его схватили за рукав и потащили вбок, к стене. Воислав потянулся к мечу, но поднял взгляд и передумал, узнав хищный оскал и рыжую бороду.

– Лыко! – чуть не выругался. – Чего тебе?

А тот осмотрелся, скосил единственное око и уставился так, будто уже принёс победу и положил в его ладони.

– Мой княжич, мы собрали несколько тысяч, стяги тянутся от Града до степи, – казалось, он смаковал эти слова как лучшее питьё.

– Значит, можем выдвигаться на седмице, – Воислав облегчённо выдохнул. – Осталось только попросить благословения у служителей единого Бога.

Лыко посмурнел. Ему, не принявшему новую веру, не нравилось, что по столице рыскают чужаки в чёрных одеждах и говорят на языке Ясного Королевства, звенящем, странном. Воислав видел, как его пробирало до костей, когда летели капли святой воды вокруг терема. Аж широкие плечи тряслись, а руки то