Горицвет - Диана Чайковская

и дело отряхивали рыжие пряди, словно пытаясь избавиться от грязи. Его можно было понять – всё-таки волчьи братья принадлежали Велесу испокон веков. По своей воле они служили князьям, и, если честно, у Воислава в голове никак не укладывалось, что Лыко – их предводитель – выбрал его, а не Лихобора.

– Не ищи у них ни силы, ни правды, княжич, – отозвался Лыко. – Если чего и сыщешь там, то только горе да нелепицы.

– Отцу их речи показались славными, – пожал плечами Воислав. – Кто знает, может, их помощь придётся кстати.

Да – потому что сама стая Лыко отказалась его сопровождать. Мол, недоброе время, не надо никуда идти. И зачем тогда помогли созвать люд? Спросить бы, да Лыко не признается – увернётся от ответа.

– Попрошу их облить мечи святой водой, – решительно сказал Воислав. Внешне он оставался спокойным, хотя внутри задавался вопросом: «Сдержишься ли, Лыко? Стерпишь такое?»

Тот лишь покачал головой.

– Твоя воля, княжич, – его голос был глухим и холодным. – На всё твоя воля.

Лыко спустился по ступеням, оставив Воислава одного. Даже не поклонился. Обижаться на него не выходило – стоило быть благодарным хотя бы за такую помощь. Может, волчьи братья пытались откупиться от него другими? Непохоже на них. А вдруг задумали чего? Решили переметнуться на сторону Лихобора? Кто знает! Тут никогда не угадаешь.

Воислав бросил взгляд на красные стяги, где золотился сокол, раскинувший крылья. Когда-то давно прадед – выходец с севера – отвоевал Житний Град у сводного брата, взял в жёны дочь посадника и заставил земли склониться перед новым правителем. В песнях и сказаниях кощунов он был сильным и ловким соколом, настоящим сыном Перуна. А теперь что? Разбавилась кровь. Остались они с Лихобором, да и то – последнего кружит от хмеля и железа. А он, Воислав, держится поодаль, боясь впасть в безумие следом за братом.

Отчасти поэтому он и торопился. Чтобы не только возвыситься перед отцом, но и доказать самому себе: ты – воин не на словах, ты знаешь запах битвы, ты чувствовал дыхание врагов за спиной. После такого никто не посмеет укорить Воислава в трусости, дёрнуть злым языком, мол, недостоин ты, княжич, жизни не видел.

Желание, настигшее его на пиру, вернулось. Иногда он даже видел, как его руки становятся волчьими лапами, а из груди рвётся вой, пробирающий до костей. Задавить бы кого-нибудь, а лучше всего – Лихобора.

Воислав широкими шагами пошёл к спальне – подальше от чужих очей. Сквозь сжатые зубы рвались ругань и рык. Он не понимал, откуда столько злости, но был уверен: во многом дело в брате. Не в том ли причина, что отец всегда выделял его? О, как они были похожи! Оба обожали пировать вместе с воронами и зажимать невольниц или сенных девок по углам.

Наверное, отец одобрил бы, укради Лихобор Сольвейд, а Воислава лишь пожурил бы, мол, сам виноват, раз не уследил. Как будто должен был! Он верил: у дочери конунга есть своя воля и голова на плечах. Если Сольвейд решит уйти по доброй воле – ладно, а вот силой… О, силой её вряд ли возьмёшь. Воислав давно заприметил, что под рубахой она всегда держит нож.

Золотой сокол метал очами Перуновы молнии и словно говорил: да, княжич, повезло тебе с женой, но не повезло с родом. С виду Смолеродный, а на душе – одно смятение, мягок ты, а землям твёрдая рука нужна, иначе поднимут смуту. Возможно, он был прав. Только у Воислава на сердце выжглись слова: «Сделай, что можешь, – а там видно будет». Если он мог стать князем и править не мечом, а речами, почему нет-то? И новая вера тут пригодится. Всё больше люда стекается на отсветы купола, слушает странных иноземцев, а некоторые – страшно представить – бьют палками кумиров. А если в речи чужаков вложить свою волю, можно хорошо укрепиться, сильно. Никто ведь не захочет идти против слуги богов или бога, кто бы там ни был.

Воислав вздрогнул. Откуда в нём такие лживые мысли? Да, это малое зло – а всё-таки не добро, не Даждьбожьи лучи, а обманчивые тени Мораны.

«Иначе никак. Придётся тебе стать чудовищем и надеть паршивую, ненастоящую шкуру», – от этих мыслей его сердце сжалось. Не для того он рвался в князья, чтобы врать людям, ой, не для того.

Но был ли какой-то другой путь?

Недра земли разрывались, с грохотом расходились сотнями трещин, являя на свет Божий клыкастых тварей – не людей, не волков, а что-то между. Они, пошатываясь, шли вперёд, ища поживы – людской плоти и крови. Землистая кожа висела на костях, пальцы венчали длинные когти.

Андруш перекрестился дрожащей рукой. Его защищал круг из святой воды и соли, но кто знает, сколько ещё удастся продержаться? А чудовища множились в целую рать. Выползали и выползали, будто сам Сатана решил создать их в отместку Господу.

– Про-очь! – на солнце блеснуло лезвие серпа.

Горяна выкашивала тварей, как траву. Падали головы и руки, текла кровь, пахнущая гнилью и болотной тиной. Андруш потянулся за солью – и краем глаза заметил, что за спиной ведьмы стоит женщина, сотканная из воздуха. Полупрозрачная, чернявая. Она тоже заметила его и качнула головой.

«Не лезь! Это не твоя битва».

Андруш шикнул. Что же ему теперь, бросить Горяну на погибель?! Да, ведьма, но ведь живой человек! Нет уж, никто не смеет ему указывать, кроме Бога.

Он сжал в руках пригоршню соли и побежал, на ходу вспоминая защитную молитву. Прежде чем Андруш успел что-либо сделать, Горяна быстро крутанулась и снесла его голову. Серп удивительно мягко прошёлся по горлу.

Чудовища победно взревели.

Всё-таки плоть безумно слаба. Порой это убивало. Андруш потянулся и вылез из постели, чтобы поскорее умыться и прогнать прилипшее наваждение.

Едва прибыв в Житний Град, он провалился в тягучий сон. И не было там ничего хорошего, кроме разве что намёка: делай своё дело поскорее, а то тёмная вера прорастёт ещё больше. Страшно представить, сколько сердец она опутывала с каждым днём. Как паук – огромный, гадкий, ядовитый.

Тишина клубилась по постоялому двору, а за ним раздавался шум. Стучали кузнецы, вился дым над горнилами, ускользая в небо. От мрачного пригорода до городища золотились соколы на стягах – голодные, жаждущие битвы и наживы. Купцы гремели мечами, расхваливали доспехи.

И всё же красота городища поражала. Резные крыши теремов с коньками и соколами величаво возвышались над остальными постройками.