Змеелов - Даха Тараторина

– Ложись.

Голос срывался на рык, но она не уходила. Не умела эта девка ни бежать, ни прятаться. Кажется, она и пугаться-то не умела, а вот сам Змеелов мало не кричал от ужаса. Вот тебе и напугал колдовку…

Она послушно растянулась на горячем дереве, и, на неё глядючи, всего больше колдуну захотелось окунуться в прорубь.

– Повернись!

Не полегчало. Гибкая спина её, заалевшие бёдра, длинные ноги – всё лишало рассудка. В бессилии он схватился за дубовый веник. В разные стороны полетели брызги, зашипели, упав на раскалённые камни, поднялся в воздух пар. Колдун замахнулся и ударил её по бёдрам.

– Ох!

Он бы одумался. Всего-то малость нужна была, чтобы Змеелов охладил вскипевший разум и выгнал дуру прочь. Но она охнула не от боли и не от испуга. Она охнула от удовольствия.

И он ударил снова.

Ирга вытянулась, как кошка на солнцепёке, по гибкому тугому телу расползлись алые пятна. Змеелов замахнулся ещё раз. Ещё и ещё. На лбу выступила испарина, капли пота стекали по шее и груди, омывали уродливый шрам против сердца, а когда он наклонялся, падали на спину колдовки, чтобы оставить влажный след и нырнуть под грудь.

– Ну? Будет с тебя? – рявкнул колдун. – Наигралась?

– Вот ещё, – дерзко отозвалась она. – Паришь похуже наших девок.

Ну кто бы стерпел? Он хлестал её снова и снова, листья летели прочь, прилипали к коже. Не стало ничего в целом свете. Пропала змеевица, зелье, болезнь колдуна и Безлюдье. Была лишь она. Раскрасневшееся горячее тело, банный жар, запах дерева и мокрой травы. Как сдержаться? Он с нажимом провёл ладонью вдоль хребта. До прогиба в пояснице, а потом, осмелев, по выпуклым ягодицам…

Ирга вздрогнула, но не воспротивилась. Напротив, кажется, дыхание затаила. Боялась спугнуть?

Он скользил по её спине мокрыми ладонями, кончиками пальцев прощупывал каждую усталую мышцу. Спугнуть?! Теперь Змеелов не оторвался бы, гони его весь Гадючий яр прочь метлой!

Колдун наклонился и коснулся губами её кожи меж лопаток. Ещё раз, ниже. И снова. Повторил поцелуями рисунок выпуклых позвонков. Тогда только она беспокойно завозилась под ним, силясь перевернуться. А и не стоило давать девке такой вольности! Пусть бы лежала, обездвиженная, покуда он не сделает то, о чём, верно, каждый мужик на острове хоть раз а задумался! Но такую разве удержишь?! Скользкая от воды, вёрткая, как уж, она перевернулась на спину, но на лице Ирги не было и тени испуга. Вместо того, чтобы осудить его, накричать или оттолкнуть, она обвила шею колдуна руками.

Глаза колдовки заволокло пеленой безумия. У той, его первой женщины, никогда не было таких глаз… Она всегда глядела прямо и твёрдо. Рассчётливо. Ирга же… Рыжая колдовка. Она горела и пропадала с ним вместе. Хотела пропасть. Она притянула его к себе – тесно и горячо – и сама впилась в губы болезненным безумным поцелуем. Прильнула всей своей прекрасной наготой, призывно изогнулась…

Змеелов с усилием оторвал себя от её тела. Выскочил из парной и опрокинул на голову бадью ледяной воды. Мокрый, растрёпанный, шатающийся, выскочил на улицу, со свистом втянул ноздрями холодный воздух, прижался лопатками к стене, зацелованной вечерней прохладой, и сполз по ней на землю.

– Что же я делаю…

Запустил пальцы в некогда тёмные, но рано поседевшие волосы.

Внутри всё так же бушевал пожар. Губы горели от поцелуев. Образ рыжей колдовки клеймом отпечатался где-то внутри. Где-то возле уродливого шрама против сердца…

Она вышла много позже. Холодный воздух успел высушить влагу на коже Змеелова, только волосы всё так же липли к щекам и шее. Рубаха, натянутая на мокрое тело, льнула к её груди и бёдрам, как тогда, при первой их встрече. И от этого лишь сильнее хотелось подмять Иргу под себя, ощутить, как извивается в спазмах наслаждения её тело.

– Кажется, яд не сработал. – Она смущённо пригладила волоски на мокрой, наспех сплетённой косе. – Я так и не уснула.

– Да. Я слушал, – отозвался колдун. – Наверное… спутал траву.

А сам равнодушно подумал:

«Нет, не спутал. Я никогда не путаю»

Она села на землю рядом, а Змеелов простонал:

– Я не могу. Не могу, слышишь?

– Слышу. Не кричи.

Она говорила с нежностью, каковой Змеелов никогда не удостаивался. Захотелось склонить голову к её коленям, да так и остаться, ни о чём не думая. Нельзя…

– Я слишком многое видел. Слишком многое делал. Слишком многое пережил.

Она едва чутно коснулась его плеча. Спросила:

– Так не пора ли отдохнуть?

Отдохнуть… Она не понимала, не хотела понять, кем стал Змеелов. Кем сделало его Безлюдье. Каким чудищем он станет с нею рядом.

– Я умираю.

– Все умирают. Никому неведомо, сколько отмерили ему небесные пряхи.

– Нет. Я умираю не из-за прях. И умираю из-за собственной глупости. И я… – Он хотел посмотреть на неё. Она стоила того, чтобы сказать это, честно глядя в глаза. Но он подтянул колени к груди и уставился на них. – Я не могу любить. Больше не могу. Я отдал сердце Безлюдью.

Милый мокрый лягушонок! Ирга накрыла ладонью его плечо и прошептала:

– Ты ведь колдун. Отрасти новое. Начни сначала. То, что так мучает тебя… Ты ведь можешь просто забыть.

– Не могу. Ненависть – единственное, что даёт мне силы жить.

Ирга вздрогнула.

– Единственное?

– Да. Я убью змею, которая поселилась на вашем острове.

– А потом?

– А потом отправлюсь туда, куда поведут меня пророческие сны дальше. И убью змеевицу там тоже.

– А потом?

– А потом сделаю то же самое, если Безлюдье не сожрёт меня раньше.

– Или… – Её горячее дыхание жгло сильнее банного жара. – Или ты можешь забыть про змею. Выбросить зелья, не колдовать. Просто остаться здесь, со мной. Прекратить убивать. И их, и… себя.

Случаются дни, когда победить невозможно. Когда валится из рук и разбивается на мелкие осколки глиняная чашка, когда соскакивает и попадает по пальцу молоток, когда спотыкаешься на ровном месте. В такие дни стоит сесть на месте и дождаться, покуда Лиху наскучит над тобою шутить. Сегодня Змеелов проиграл рыжей колдовке. Не сумел обхитрить её, не напугал так, чтобы она сама от него шарахнулась и впредь не подходила, не добился того, чтобы прогнала. Но и оставаться подле неё бессильным калекой, одной ногой стоящим в Тени, он тоже не желал.

– Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили, Ирга. Но я любить не могу. Согреть тебя ночью, приласкать – да. Но не любить.

Она отстранилась,