Игрок, забравшийся на вершину. Том 12 - Дмитрий Владимирович Михалек

Что на месте чаши будет зиять пустота, которая будет значить только одно — смерть. Но я спрашиваю тебя: разве чаша перестаёт быть чашей, когда она пуста? Напротив, лишь тогда она обретает своё истинное предназначение ― быть вместилищем.

Перед внутренним взором Ворона возник образ. Он сидит на берегу озера ― бескрайнего, спокойного, тёмного. В руках деревянная плошка. Он черпает ею воду, подносит к лицу, выливает обратно. Вода в плошке ― это его воспоминания, его планы, его страхи. А озеро ― оно просто есть. Оно не цепляется за воду, которая только что была в плошке. Оно не говорит: «это моя вода, я без неё погибну». Оно принимает и отдаёт, оставаясь собой.

― Ты ищешь врагов, чтобы победить их и доказать себе, что ты силён, ― продолжал голос. ― Ты ищешь ответы, чтобы заполнить ими пустоту внутри и заглушить страх. Но враг, которого ты не можешь победить ― это тот, кто держит чашу. Это твоя вера в то, что «ты» вообще существуешь как нечто отдельное. Пока есть тот, кто говорит «я страдаю», страдание будет длиться вечно. Пока есть хозяин чаши, чаша всегда будет нуждаться в наполнении.

Ворон попытался ухватиться за знакомые аргументы. «Но если нет меня, то кто же сейчас слушает этот голос? Кто пытается понять? Есть же что-то, что осознаёт эту пустоту?»

― Ты пытаешься удержать свет, зажмурив глаза. ― в голосе послышалась улыбка, но в ней не было насмешки, только бесконечное терпение. ― Ты ищешь наблюдателя. Но наблюдатель ― это тоже мысль. Ты ищешь того, кто осознаёт ― но и это лишь очередной ярлык. Не ищи того, кто слушает. Будь слушанием. Не ищи того, кто видит. Будь видением.

Ворон попытался последовать совету. Попытался перестать искать «себя» в потоке восприятия.

Это было непросто, но находясь здесь уже достаточно долго и научившись не бояться пустоты, у него начало получаться. И постепенно «он» начал исчезать. Не метафорически, не как красивая аналогия. Осознание, личность, та самая внутренняя «искра», которую каждый человек считает своей душой ― она пошла рябью, как отражение в воде, в которую бросили камень. Контуры размылись, и парень всем своим существом, которое уже переставало быть «его», ощутил бездну.

Это был ужас чистейшей пробы. Не страх смерти. Нет. Это был страх не существования. Страх того, что человека по имени «Уильям» никогда не было. Что тот, кто прошёл через столько битв, потерь и побед ― всего лишь временное сочетание мыслей и чувств, мираж, который сейчас канет в небытие.

«Если не станет „меня“, то кто же тогда жил всю эту жизнь? Кто страдал? Кто радовался? Кому всё это вообще было нужно?»

В панике он попытался схватиться за самое дорогое. Отец, сестра, жена, сын… Их лица, голос и чувства. «Это моё! Я люблю их! Это настоящее и не может быть иллюзией!»

― Чувства настоящие, ― тут же отозвался голос, мягко, но неумолимо. ― Но тот, кто говорит «я люблю» ― всего лишь грамматическая конструкция. Любовь есть. Она плещется через край. Но она не принадлежит никому. Она просто есть. Как ветер. Как свет. Ты пытаешься удержать её в своих руках и называть своей, но ветер нельзя удержать. Можно лишь раскрыться ему навстречу.

Ворон проваливался. Он чувствовал, как тает последняя опора ― вера в собственную отдельность. Это было похоже на головокружение, только в масштабах вселенной. Весь мир, вся реальность, всё, что он считал твёрдым и незыблемым, вдруг оказалось сном. И он просыпался из этого сна прямо в центре бесконечности, где нет ни верха, ни низа, ни начала, ни конца.

И в этом падении, в этом головокружительном ужасе потери себя, вдруг что-то щёлкнуло.

Страх окончательно исчез.

Не потому что Ворон победил его. А потому что исчез тот, кто мог бояться. Осталось только чистое осознавание ― без центра, без границ, без хозяина. И в этом осознавании не было пустоты в смысле «ничто». Там было всё. Абсолютно всё. Все возможные миры, все чувства, все мысли одновременно существовали в этой тишине, не борясь друг с другом, не цепляясь друг за друга.

Чайка не думает, как махать крыльями. Она просто летит. И полёт ― это не действие чайки, это сама её природа.

Река не размышляет, как течь к океану. Она просто течёт. И течение ― это не выбор реки, это её суть.

Ворон не думал, как быть. Он просто был. Впервые по-настоящему. И это «быть» не имело ничего общего с тем маленьким, цепляющимся за жизнь комочком страха, которого он раньше называл собой.

Мы привыкли думать, будто внутри каждого из нас живёт нечто твёрдое, постоянное и независимое. То, что можно назвать душой, личностью, подлинным «Я». Некий внутренний правитель, восседающий в троне черепа и отдающий приказы: это мне нравится, а это ― нет; этого хочу, а это ― моё по праву.

Будда же утверждал, что такого правителя не существует. То, что мы принимаем за душу ― лишь искусная иллюзия, мираж.

Почему он был в этом так уверен? Потому что стоит присмотреться к тому, что мы называем своим «Я», и оно рассыпается в пальцах, как горсть сухого песка. Наше «Я» ― это всего лишь временное скопление пяти изменчивых составляющих.

Первое ― тело. Клетки в нём умирают и рождаются заново каждое мгновение. То тело, что было у вас в детстве, исчезло без следа, его заменили новые ткани, новая кровь. Где же здесь постоянство?

Второе ― ощущения. Приятное, неприятное, нейтральное ― они сменяют друг друга быстрее, чем волны набегают на берег. Только что вам было хорошо, и вот уже что-то кольнуло, и мир померк.

Третье ― восприятие. То, как мы узнаём вещи, как навешиваем на них ярлыки. Ребёнок видит в луже отражение облаков и радуется; взрослый видит грязь и обходит стороной. Восприятие меняется вместе с опытом.

Четвёртое ― мысли и эмоции. Они приходят без спроса, живут свою короткую жизнь и уходят, как непрошеные гости. Вы не выбираете злиться или радоваться ― это просто случается с вами.

И пятое ― сознание. Сама способность осознавать происходящее. Но и оно не стоит на месте: то ярко вспыхивает, то тускнеет, то проваливается в сон.

Где же среди всего этого потока отыскать нечто неизменное?

Представьте, что вы разобрали машину до последнего винтика. Колеса вот они, лежат в ряд. Двигатель ― вот он, стоит в стороне. Кузов ― отдельно. Где теперь сама машина? Слово «машина»