Вороньи сказы. Книга первая - Юлия Деулина

позову его через воду, скажу, где нас искать – это так разумность моя рассуждает. А сердечко трепещет – ну до чего же я дурочка, и человек-то, видать, совсем нехороший.

Полночи я просидела рядом с Горицветой с думами тяжёлыми. Отказаться от учения Котяненого? Всё стала рассуждать, чего она лютого убила, раз знала, что я вреда людям не желаю и рассержусь уж, верно, на такое. И нерадостная вовсе мысль мне пришла: проверяет, откажусь ли от научения. Если уж я назад поверну со смерти того, кто сам меня убить мог, решит Котяна, что слабая я. Да и Тёмн бы с ней, со знаниями такими, но так меня холодом-то пробило, как подумала, что со мной будет. И с Горицветой! Не отпустит нас на все четыре стороны, мы тут, в логове её тайном, бывали. За лютым отправимся, если не хуже.

Пока ушла куда-то Котяна, я велела Октавию следить, ежели появится – предупредить нас. И Горицвету растолкала насилу.

– Горицвета, говорить надо.

Та глазами хлопает, морщится, сообразить будто не может кто она и где, а потом в меня вцепилась:

– Котяна!

– Нет её сейчас.

– Уходить надо, Вранушка! Это же ужас что творится, Светл упаси, убьёт нас!

– Как раз, если побежим – убьёт, – головой качаю и всё-то Горицвете объяснила.

Она притихла и спрашивает бессильно уж совсем:

– Так что делать?

– Всё делать, как хотели.

– Она цехового убила… из моего города!

– Согласна я, что это всё ужас какой-то, но давай Котяну не злить. Мы с тобой не знаем, что с нами бы было. Может, не тронули бы, но вот Фёргсварда бы точно изрубили без расспросов – за ним и шли. И Октавия.

Горицвета губы поджала – нелюбы ей такие рассуждения, а особо и не возразишь.

– Вранушка, я не хочу совсем, чтобы мне безразличны люди стали… Чтобы ты такой стала, как марька! Давай попробуем уйти, а? Батюшку твоего попросим о защите, он, может, и с Анисией подсобит. А нет, так мы сами уже сможем, а там, в нави, Октавий и Фёргсвард нас защитят…

Теперь уж я губу поджала. Очень мне жалко лютого было, правда жалко. Но Котяна не мне зла желала и не Горицвете, и лютые правда сами накинулись, словам нашим не вняв. Встала я на распутье: бросать всё, на что сговорилась и новой дорогой идти, ещё и опасной такой со злой марькой за плечами, или унять горесть и принять, что не такая я уж добрая, не такая Светлолюбая, как хотела.

– Батюшка мой, может, хуже Котяны. У него при дворе точно нечистью станем. Да и Тёмна он прогневил, с какой-то радостью, представляешь, тот его дочь заберёт, представься случай… А Фёргсвард с Октавием нас от Тёмна не скроют, хорошо, если стражей Тёмновых откинуть смогут, да и то не истинно ещё. Чтобы такого ужасного с нами не случалось, так это надо дома сесть, рученьки сложить, никуда не лезть, а уж особенно – в темна-навь.

Всё Горицвете сказала, как думаю, а горько, будто вру ей. Ведь только часть это правды, та, что мне сподручна. Не сказала, что дальше у Котяны и того хуже может статься, что на некоторые-то зелья кровь да плоть человечья нужна не упомянула. Надо Котяну понять хорошо, какова она, а после, может, и смогу вертеться тут ужом, знания брать, а душу не тяготить грехами. Лучше так, чем вовсе дела колдовские бросить.

Горицвета поникла, как цветочек в ночи:

– Права ты, Вранушка, только больно так! Будто от Светла отворачиваюсь насовсем.

– Да ты чего, Горицвета. Зла мы не желали, спасались лишь сами. И лютых не тронули.

– Только привели прямо к марьке… Ну да чего уж теперь, не вернёшь парня.

Я помолчала – чего скажешь, подождала, пока Горицвета ещё поплачет.

– Надобно Фёргсварда поискать, думаю, хорошо всё с ним, убёг. Вот лошадку, видать, потеряли…

Тут у Горицветы такой ужас в глазах расплескался, что я сама вместе с ней подскочила.

– Письма! В сумках остались! Да как же так, Вранушка! Как я так не подумала?!

– Пойдём скорее с Фёргсвардом поговорим, может, он знает, что с лошадкой!

Как на углях дождались, пока Котяна воротилась.

– Котяна, надо нам неотложно с Фёргсвардом говорить! – мигом я на неё налетела.

Та вернулась с двумя бутылями стеклянными, на стол их поставила.

– С кем? Вы мне толком и не рассказали, чегось у вас приключилось, а уже с каким-то сверведом…

– Всё-всё расскажу. Дай только блюдо серебряное, очень прошу!

– Да вон бери на печи. Неуёмные. Погляди в него, заклятие читай и имя впиши, уж как сможешь.

Схватила я блюдо, гляжу в него, Фёргсварда представляю и имя его говорю, как на слух разобрала. Добавила ещё, что лютый он и волк. Тёмн не подшутил, не нашлось второго такого. Вижу на блюде – Фёргсвард по дороге бредёт, из лужи вижу, не побитый, в человечьем теле, а на поводу Хороша!

– Фёргсвард! – кричу. – В лужу гляди, в лужу!

Тот встрепенулся, остановился, глядит:

– Врана! Всё у вас в порядке?

– Да, все целы. Ты лошадку спас! Погляди скорее в сумках, есть там письма?

Фёргсвард завозился, скоро нашёл переплётку с листами, пухлую такую, чуть ли не с мою книгу.

– Эти? – нам показывает.

– Эти! – Горицвета кивает. – Ой спасибо тебе, Фёргсвард, дорогой! Как ты её умыкнул-то?!

– Вы как пропали, лютые жутко переполошились. Сперва все за мной кинулись, но я их кругом увёл, обратно вернулся, они и не ждали, что к городу поверну. Лошадь ухватил – и скорее прочь. Помню ж, что на ней добро ваше, да и шкура. Не для того я её добывал, чтоб лютым отдать.

Я выдохнула уж – ну хоть где-то хорошо вышло.

– Мы у Котяны, езжай к нам, – говорю.

Объяснили мы Фёргсварду, куда ехать, он кивнул и расстались на том.

Котяна за нами внимательно всё глядела да пока бутыли откупорила. Внутри одной серебряный свет горит, а в другой будто бы шерсть какая-то ворочается, чёрная, как крысы копошатся.

– Это тебе, птица, – и Октавию пихает серебряную. – Выпьешь с нами, это лунный свет, чтоб раны дозатянуло. А это вот нам, девки. Попейте, легче станет.

– Я первый попробую, – Октавий говорит.

– Ой да темень тебе в печень, и как ты, мертвец, проверишь, что отравлено, а, разумник? Хотела бы их погубить, уж давно бы погубила, и причуды твои временные не помогли бы. Я бабка-марька! – и палец к потолку воздвигла.

Я Октавию кивнула, мол, хорошо всё. Выпили мы варева с Октавием,