Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Цепочек таких по глине шло семь, разных, вразнобой, и свежие ложились поверх старых.

— Не одна тварь ходит, барин, — хмыкнул Захар. — Стая.

Мы продолжили путь. Теперь уже держались предельно осторожно. Я велел своим людям смотреть в оба.

Однако долго спокойствие не продлилось.

Фому твари взяли у мостков, первым из нас.

Он стоял крайним, спиной к воде, докладывал мне про челнок Клюевых, и вода за его спиной не шелохнулась, не пошла кругами, ничего. Просто из неё взметнулись руки и взяли его за пояс и за ворот, аккуратно.

— Фома! — крикнул я и рванулся вслед за ним.

Он успел вцепиться в сваю, а я в него. Тварь тянула из воды, как и говорил Никита Клюев, ровно и без рывков. Свая скрипела, и Фома молчал, экономя дыхание, только сапоги его уже были в воде по голенище.

Данила ударил первым, не дожидаясь команды. Белый огонь пришёл в воду у свай и тут же исчез. Зашипело, встал пар, и всё. Бить огнём в реку было всё равно что бить кулаком в перину, и один удар из дозволенных ему двух мы потратили впустую.

Пока что я не решался давать ему добро на дополнительные атаки, даже несмотря на то, что в поместье фон Штерна ему удалось ударить и в третий раз.

— Не жечь! — крикнул я. — Виктор, дно! Выкинь её на берег!

Захар уже был у свай. Протез его сомкнулся на запястье твари, и я впервые увидел, чтобы эта дорогая механика дала сбой. Пальцы протеза скользили. Тварь была гладкая, как обмылок, и чертовски сильная. Захара повело к краю мостков вместе с Фомой.

А потом Виктор ударил обеими руками у берега, и река у мостков вспучилась горбом, выплеснулась, и на глину вместе с волной вылетело то, что держало Фому. Существо не разжало рук даже в полёте, и Фома покатился по берегу вместе с ним.

Теперь мы увидели тварь целиком: длинная, с человека ростом, гладкая, без чешуи и без глаз. Голова была, а лица не было — ровное место. Руки человечьи по форме, с теми самыми длинными пальцами, и ими она держала Фому за ворот, а он бил её кулаком. Безуспешно.

— Не пускать её к воде! Держим! — это было единственное, что я понял про неё сразу, и понял по-лекарски. Из неё не текла кровь, из неё вообще ничего не текло, но там, где по ней прошёлся протез Захара, кожа уже подсыхала, серела и трескалась, как глина на солнце. Тварь была из воды, и воздух её убивал.

Дальше пошла трудная, но короткая работа. Виктор поднял между тварью и рекой земляной вал по пояс. Захар навалился, отдирая её пальцы от Фомы по одному. Я скомандовал, и Тишь, которая не пошла в воду, на суше сработала отлично, и золотые глаза её вцепились в безглазую голову. Не знаю, что она там нашла вместо взгляда, но тварь на полсекунды застыла, и этого замешательства хватило.

— Данила. Ещё раз! — велел я.

Он ударил в упор, коротко, и подсохшую тварь взял белый огонь. Но всё же она не сгорела. Высохла до конца, разом, съёжилась, как лист на углях, и осталась лежать на глине серой пустой шкурой.

Фома сидел у вала, держась за горло, и смотрел на эту шкуру.

— Второй раз за месяц, — просипел он. — То маг со спины, то это. Барин, я в караул у воды больше спиной к ней не встану, увольте.

— Никто не встанет, — сказал я.

Я присел над шкурой и прочёл её, сколько успел, пока она оседала. Крови нет. Костей, считай, нет, хрящ один. Внутри пусто и мокро. Тело, собранное из воды и совсем небольшой горсти живого, и горсть эта была чужая, краденая, я узнал её вкус. Так на моей земле пахли места, где прошёл Владимир. Уже успел выучить.

А потом я сделал то, что делать не хотел, и потянулся чутьём к реке.

Река молчала, но под её молчанием, в глубине, у самого дна стояли они. Я не мог их изучить, чутьё моё в чужой воде работало вполсилы, но их было много. Десятки. Они висели в тёмной пучине неподвижно, головами к берегу, и смотрели своими незрячими мордами. Всё это время, пока мы убивали их сородича, они наблюдали.

И не вмешались, но страха в них не было совсем. Было терпение, нечеловеческое. Им было велено ждать, или они сами решили ждать — теперь уже не важно.

Главное, мы теперь знаем, что деревенские сплетни оказались правдивыми.

— Уводи людей выше по берегу, — велел я Захару. — Всех. Мне нужно побыть у воды одному.

Оставшись один, я первым делом попробовал подойти к делу по-хозяйски.

Сел на корточки у кромки, положил ладонь на мокрую глину и потянулся к реке так, как тянусь к своему лесу. Лес на такое отзывается весь, от корней до вершин. Река не отозвалась никак. Она текла сквозь моё чутьё, и я для неё был обычным человеком на берегу.

Тогда перестал требовать и решил заплатить вперёд.

Я снял с пояса флягу, полную воды с малого ключа, открутил крышку и вылил всю, до капли, в реку. Молча. Не прося ничего, не приговаривая, не торгуясь. С Мохом это когда-то сработало, и всё время на этой земле я следовал одному правилу.

Сначала заплатить.

Живая вода ушла в тёмную без следа, и с минуту у берега не происходило ровным счётом ничего.

А потом у моих ног, в мелкой заводи между двух камней, вода перестала рябить. Разгладилась в зеркало, хотя река вокруг шла в прежнем темпе. Я наклонился и увидел в этом зеркале отражение.

Отражение было не моё, из воды на меня смотрело женское лицо. Молодая, кожа серая, как речная галька, и с чёрными волосами, которые расходились по зеркалу кругами мелкой ряби. Глядело на меня без приветливости.

— Тихая, — я назвал её имя, и наклонил голову. — Здравствуй, хозяйка.

— Откуда ты знаешь моё имя, береговой? — голос пришёл не из воды, а как у духов — сразу в голову, и был он ровный, без плеска. — Деревенские назвали, да? Болтливы. Даже о духах слухи распускают.

— Отнюдь, мне о тебе никто не рассказывал. Источники у меня иные, — произнёс я, но не стал упоминать о книгах Валерьяна, которые уже давно успел перечитать. — Слышал, наоборот, жители к тебе с уважением относятся. Пугает их