Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Рябь прошла по отражению и улеглась.

— Ты пролил в меня свою воду, сухой. Зачем? — спросила она. — Думаешь купить реку флягой?

— Думаю поздороваться. За флягу реку не покупают, цены мне известны. Я пришёл спросить.

— Спрашивать здесь могу только я, — в голосе не прибавилось ни силы, ни злости, и всё же он придавил, как давит толща воды на нырнувшего. — Ты стоишь на моём берегу. Твоя земля кончается там, где начинается мокрая глина.

Я не стал спорить. За переговорным столом таких тоже встречал. Собеседник ставит тебя на место не потому, что ты ему мешаешь, а потому, что место, на котором стоит он сам, шатается, и это единственный способ этого не показать.

И я присмотрелся к её отражению внимательнее.

Ветер прошёл над заводью, слабый, едва тронув воду. И лицо в отражении поплыло. Не исказилось, а именно поплыло, расползлось по краям и собралось обратно с трудом, с запозданием, и на это у неё ушло куда больше времени, чем полагается воде.

Мох в худшие свои дни держал лосиное тело без единой дрожи. Миха вон целую колоду собой наполнял. А хозяйка реки не могла удержать даже собственную рябь.

— У тебя нет тела, — догадался я. — И не потому, что ты его не показываешь. Тебе не из чего его собрать. Чужак прошёл по твоему руслу и забрал живое до дна. Твоих мавок, твою рыбу, твой ил. И то, из чего ты складываешь себя, он забрал тоже.

Отражение застыло, и долго, на десять моих вдохов, в заводи не было ничего, кроме серого неподвижного лица, и я уже решил, что разговор окончен.

— Показывать себя сухому я и не собиралась, — проговорила она наконец, и в ровном голосе впервые прорезалось что-то живое, и это была злость. — Да. Он прошёл. Всё забрал! Ушёл вверх, против моего течения, и оно ему было не указ. Около недели назад. Это ты хотел спросить, береговой? Спросил. Теперь уводи своих людей с моей воды.

— Ещё не всё. Твари. Те, что режут сети и берут людей с лодок. Это его работа? Он их привёл?

И вот тут я увидел то, ради чего стоило ехать.

Отражение не ответило. Оно сжалось. По зеркалу от краёв к середине прошла мелкая, частая дрожь, какая идёт по воде перед грозой, и серое лицо на мгновение сделалось меньше, будто вода под ним схлынула.

Хозяйка реки боялась, но не меня.

— Ты их не знаешь, — сказал я за неё. — Ты хозяйка этого русла. И не знаешь, что живёт в твоих омутах?

— В моих омутах жило то, чему я хозяйка, — голос выровнялся, но давления в нём больше не было. — Спало на дне, где ему положено, сотни лет, при мне и до меня. Я держала его сон, и оно спало. А теперь моя вода пуста, держать нечем, и оно не спит. И имени ему нет, сухой. Ни в моей памяти, ни в памяти воды, что была до меня. То, что старше имени.

— Оно пришло с ним? Или оно лежало здесь всегда, а он его разбудил?

— Уводи. Своих. Людей, — каждое слово падало каплей воды. — С реки, с мостков, с мокрой глины. И сам уходи, береговой, и не лей больше в меня свою сладкую воду, мне от неё не легче. Скоро на этой воде будет плохо всем. И мокрым, и сухим.

— Тихая…

Заводь пошла обычной рябью. Зеркало рассыпалось, и из воды на меня посмотрело моё собственное лицо, усталое и злое.

Разговор был окончен.

Обратно ехали в сумерках, и всю дорогу я размышлял.

Союзника не приобрёл, зато получил гордую и напуганную соседку, которая знает больше, чем сказала, но на контакт со мной пока что не пойдёт.

Владимир шёл к Истоку, это подтвердилось, и это была самая плохая новость. А в омутах моей реки просыпалось то, чему нет имени в памяти воды.

Связаны ли эти две беды, я не знал. Версий выходило три, и все три упирались во Владимира.

Либо он привёл с собой свою армию.

Либо разбудил её, поглотив в реке всё живое, которым Тихая держала чужой сон.

Или же просто прошёл мимо спящего, и так совпало. В третью я не верил, потому что разучился верить в совпадения с тех пор, как принял это хозяйство.

Да и в прошлой жизни не верил.

Дома меня ждали доклады, и приказы на них я раздал быстро, по-вечернему.

Захару разрешил снять посты с берега. Караулить воду штыком бессмысленно, а людей у мостков после сегодняшнего я держать не собирался. Взамен велел отсыпать вдоль берега полосу сухого песка шириной в три шага и держать её сухой. Тварь боится просохнуть. Пусть у моей земли будет сухая граница.

Егора Клюева Лиза приняла ещё засветло и к ужину пришла с первым докладом. Раны чистые, тело справляется, а вот жизнь в нём стоит на самом дне и подниматься не спешит, и на купель он отзывается вполовину слабее любого её пациента.

— Из него будто жизнь выпили, Сева, — сказала она тихо. — Я такое вижу впервые, но по всему выходит так. Пили и не допили.

— Записывай всё. Он у нас теперь не только пациент, но и единственный, кто побывал у тех существ в руках и остался жив.

Ярина явилась без зова, в сумерках, как умела только она, и выслушала про Тихую молча, глядя в огонь лампы.

— Зря ты лил в неё ключ, — сказала она, когда я закончил. — Реке нельзя платить, Дубровский. Лес помнит добро, зверь помнит, даже камень по-своему помнит. Вода не помнит ничего. У воды вместо памяти русло, и потечёт она туда, куда оно ведёт, а не туда, куда ты ей заплатил. Запомни это до того дня, когда она попросит у тебя больше.

— Она не просила. Гнала меня с берега.

— Сегодня гнала, — Ярина поднялась. — А завтра у неё не станет сил гнать, и она вспомнит, что у берегового есть сладкая вода. Вот тогда и посмотрим, кто из нас был прав.

Уже в ночи, обходя дом, я заглянул на пост у конюшен. Данила стоял в карауле, бледный ещё, и Фома был рядом, хотя смена его кончилась час назад. Они вполголоса переругивались о чём-то своём, но оба находились лицом к пруду, плечом к плечу, и между ними и водой лежала свежая полоса сухого песка.

А Тиши на пруду больше не было.

Я нашёл её по связи и не сразу поверил. Моя змея ушла с пруда