Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Решение, принятое час назад, я переосмыслил, и на этот раз оно оказалось неверным. Теперь выходило, что я запер в столе спящего, о котором не знаю ровным счётом ничего, кроме того, что вода в нём помнит какую-то свою дорогу. Оставить такое за спиной, в доме, полном моих людей, и уйти на несколько дней туда, где меня не дозовёшься, было бы худшим из возможных раскладов. Если этому вздумается проснуться, встретить его здесь будет попросту некому.

— Принял, — сказал я. — Ты сделала всё правильно, и записи твои я посмотрю по возвращении, хотя руке твоей верю и без них. Теперь слушай, план меняется. Шкатулку забираю с собой, сегодня же.

Лиза выпрямилась, и морщинка у неё на лбу стала глубже.

— Ты понесёшь спящего, о котором ничего не знаешь, к сердцу собственной земли.

— Я не оставлю его в доме, где спишь ты и лежат пациенты, пока хозяин ходит по дальним ущельям. Из двух рисков я забираю с собой тот, который будет у меня перед глазами.

Она смотрела на меня несколько долгих секунд, потом коротко наклонила голову. Возразить ей было нечего, и мы оба это понимали. Морщинка со лба у неё так и не сошла, и пальцы всё держали край передника.

— Это ведь не всё, что ты хотела сказать.

Лиза кивнула, не отводя взгляда от моего лица.

Она разомкнула было губы, но тут же сомкнула, так ничего и не произнеся. Взгляд её перешёл от моего лица к окну, к светлой полосе песка у пруда, вернулся. Руки наконец отпустили передник и легли вдоль тела.

— Не всё, — проговорила она тихо. — Только остальному не место перед дорогой. Это моё бремя, Сева. Я несу его давно, и оно тяжкое, тяжелее всего, что я тебе когда-нибудь говорила. Ещё три дня оно ничего не изменит. Тебе же сейчас надо думать о воде и о людях, которых ведёшь с собой, и ни о чём больше. Вернёшься, сядем вот здесь, при закрытой двери, и я расскажу всё, от первого слова до последнего. Обещаю.

Давить на неё я в ту минуту не стал.

— Тогда договоримся так, — сказал я. — Ты хранишь свой ответ до моего возвращения. Причин вернуться у меня теперь две, и обе находятся в этой комнате.

Что-то дрогнуло у неё в лице, у самых губ, и не перешло в улыбку только потому, что девушка этому не позволила случиться.

Просить с меня обещаний в этот раз не стала. Она лучше всякого другого понимала, к чему я иду и чем такие походы оплачиваются, и цену пустым обещаниям перед дорогой знала по своему ремеслу.

Девушка вышла первой, и по коридору пронеслись её быстрые шаги, в сторону лечебницы. Я запер дверь и выдвинул потайное отделение.

Шкатулка лежала на своём месте, и сквозь щель под крышкой на дереве уже расползлось свежее тёмное пятно. Обложил изделие сухими травами из тех, что глушат чужую волшбу, завернул в холстину и убрал в заплечную сумку, под самую спину.

Собрались мы за час. Слава снёс к крыльцу торбы с солью и сухим песком, Виктор проверил фляги с колодезной водой и перетянул ремни, Степан молча вынес мне дорожное пальто и так же молча собрал провизию. Я взял с собой ещё и защитные артефакты, купленные в городе.

Из ворот мы вышли, когда солнце уже село за верхушки и от пруда потянуло первым ночным холодом.

К ручью мы добрались в полной темноте. Лес вёл нас сам, раздвигая подлесок и подставляя под ноги твёрдую землю, и фонарей мы не зажигали, освещения от леса хватало. Тишь лежала там же, головой против воды, и глаза её поймали нас задолго до того, как мы вышли к берегу.

Я присел рядом и положил ладонь на прохладную чешую.

— Мы идём туда, куда смотрит твоя голова, — сказал я. — К Истоку. Твоя застава снимается, пост теперь у нас общий. Пойдёшь первой.

Золотые полосы на её боках мигнули и налились ровным светом. Длинное тело развернулось в темноте против движения воды, и Тишь пошла вверх по ручью, беззвучно, держась в трёх шагах перед нами.

Так мы и двинулись в ночь по берегу вверх. Впереди змея, за ней я с шкатулкой за спиной, следом двое охотников с торбами, и где-то там, в самой глубине чащи, лежало озерцо в кольце древнейших деревьев, к которому нам предстояло успеть раньше, чем из него допьют последнее.

Пользоваться помощью Моха или Михи я сознательно не стал. Мне нужно было увидеть, что творится в моих землях на пути воды. Иначе я бы мог упустить нечто важное.

Вокруг искрились светлячки, и раскрывались шляпы флуоресцирующих грибов. Лес расступался перед Тишью сам, подлесок отводил ветви от лиц.

А ещё василиск обходил стороной всякую воду. Лужу на тропе, которую человек перешагнул бы не глядя, Тишь обтекала по дуге в три сажени, и мы шли за ней след в след. По всему выходило, что моя змея видела в этих лужах что-то, чего не видел ни лес, ни я.

Первое настоящее подтверждение её правоты мы получили у старицы за дальним покосом. Она числилась у меня тихой заводью, заросшей полумесяцем стоячей воды. Тишь взяла от неё в сторону загодя, шагов за сто, и повела нас дугой через покос, по открытому пространству — чего она не делала ещё ни разу за ночь.

На середине этой дуги я всё же оглянулся. Поверхность старицы лежала под звёздами ровным тусклым зеркалом, и по нему, поперёк безветренной ночи, прошла одна длинная медленная волна, от дальнего конца к ближнему.

На первом привале, в сухом овраге под корнями поваленной ели, я проверил ношу. Холстина, в которую я заворачивал шкатулку, промокла насквозь, до последней нитки, и травы под ней слиплись в тёмный войлочный ком. Самое изделие было сухим только сверху, на крышке, а снизу, по шву, набухала ровная влажная полоса. Дома листок отдавал росу редкими каплями, которые можно было сосчитать по пальцам. Теперь он тёк ровно и не переставая.

Слава тем временем пустил по кругу флягу, и колодезная вода после четырёх часов ходу показалась мне слаще любого кваса. Сам он отпил два глотка, завинтил крышку и убрал флягу за пазуху, к теплу.

— Экономишь? — спросил я.

— Считаю, — поправил он. — Фляг у нас на три дня, если пить в меру. А по-походному — на все пять.