Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Мы посмотрели друг на друга, и оба всё поняли. Выгнать его из воды я не мог, зато мог впитывать его воду растениями хоть до скончания века. А он не мог убить меня, потому что мёртвый своей волей ничего не отдаёт, а значит, не мог и шкатулку отобрать.

Пат, и в шахматах за такое пожимают руки.

— Ничья, барон, — сказал он из воды.

— Пока да, — согласился я. — Сейчас исправлю.

Пока он в чаше — будет пить. Ночь, две, неделю, сколько понадобится, и всё это время моя вода будет уходить в деревни мёртвой, а купели стоять пустыми. Выгнать его я не мог.

Значит, надо было запереть кладовую, и как это делается, я знал. Знал не из книг, а из самой земли. Девять печатей моего рода, узлы, вплетённые основателем в корни древнейших деревьев, держат границу с аномалией уже которое поколение, и плачено за каждую было кровью Дубровских. Моя кровь на рогах Моха когда-то сняла похожую мелкую печать случайно.

Кровь на корнях могла её поставить.

Исток стоял в кольце древнейших деревьев. Всё, что требовалось, у меня было под ногами и в жилах.

Я понимал, к чему это может привести. Что произойдёт позже. Но риск этот неминуем. Иначе с ситуацией не справиться.

Вынул нож, снял перчатку и резанул левую ладонь поперёк, глубоко, чтобы хватило. Потом опустился на колени у ближайшего корня, положил на него раскрытую рану и заговорил с кольцом так, как говорил с лесом. Не приказом. Просьбой хозяина, который платит вперёд.

— Замкнитесь, — мысленно произнёс я. — Возьмите Исток в кольцо, корень к корню, и не пускайте к воде никого, ни сверху, ни снизу, ни меня самого, пока я не приду с новой кровью и не попрошу открыть.

Кровь уходила в кору, и я чувствовал, как просьба идёт по кольцу от дерева к дереву. Предки мои ставили такие узлы наружу против аномалии, отгораживая своё от чужого. Я первым из рода ставил печать внутрь, запирая Исток даже от самого себя. Правильно это или нет, спросить было не у кого.

Кольцо замкнулось, когда кровь из ладони перестала идти.

Корни сошлись под чашей и над ней, свились в живую горловину, и вода Истока встала. Не замёрзла, не ушла, просто сделалась недоступной. Я почувствовал это всем своим чутьём, и в ту же секунду это ощутил и Владимир.

Чаша Истока выдавила его, как пробку. Он вылетел на обсохшие камни, мокрый, смазанный по краям, и впервые за оба наших разговора я увидел на его лице что-то живое. Он не понимал. Он стоял в двух шагах от воды и не мог взять из неё ни капли.

— Печать рода, — объяснил я, перетягивая ладонь платком. — Кровь Дубровских. Мой Исток теперь закрыт для всех, включая меня. Пить вам тут больше нечего, Владимир. Река выпита вами же, чаша заперта мной. Хотите, повторю встречное предложение?

Он выпрямился, и края его перестали плыть. На последнем дыхании, видно, держался. На том, что успел взять.

— Вы удивительно дорого делаете простые вещи, барон, — сказал он ровно. — Ничья, которая стоила вам крови и Истока. Что ж. Считайте, что сегодня вы не проиграли.

— А вы?

— А я привык не выигрывать. Много у меня лет такой практики.

Он не ушёл, просто исчез. Стёк с камней тонкой плёнкой, плёнка разбежалась по трещинам, и через три вдоха на обсохшей полосе не осталось ни его, ни сырости. Куда он делся, не подсказало мне ни чутьё, ни лес. Пить на моей земле ему было негде, идти некуда, и всё же он улизнул, и итог наш я записал бы себе в прибыль только наполовину.

Додумать эту бухгалтерию я не успел.

Под ущельем загудело, и гул шёл снизу, из-под камней, ровный и тяжёлый. И тут я понял, что происходит.

Вода, что веками шла к Истоку подземными жилами, упёрлась в мою печать, как река в плотину. А вода, встретив плотину, не останавливается. Она ищет, где ниже.

В дальнем конце чаши, там, где всегда лежала сухая осыпь, камни просели, охнули и провалились, и из провала ударил фонтан высотой с дерево. Сверху, от кольца, ко мне уже бежали Виктор со Славой, и крикнуть им «назад» я успел, а вот они вернуться не успели.

Зато Тишь успела. Змея метнулась от воды раньше всех нас, одним длинным броском, вверх по камням, туда, куда воде было не дотянуться. Она чуяла поток за секунду до того, как он пришёл, и в поток не пошла.

Осыпь поехала вся, земля под ногами раскрылась, и нас смыло в темноту всех троих.

* * *

Очнулся я на песке, в темноте, и первым делом, ещё не открыв глаза, сосчитал. Сумка на ремнях, за спиной. Нож на поясе. Сапоги полны воды. Жив.

— Барин! — голос Славы прокатился по темноте гулко, как в бочке. — Живой?

— Живой. Виктор?

Виктора я нашёл чутьём раньше, чем он отозвался, по слабому теплу в пяти саженях. Его прибило к камням, и он наглотался, но дышал. Я дополз, перевернул его на бок, и он выкашлял воду, без паники.

Мы сбились в кучу на песчаной отмели и подсчитали потери. Ружья ушли. Торбы с солью ушли. Фляги ушли. Огниво у Славы вымокло насквозь. Из всего сухого при нас остались нож, белая рукавица у Славы за поясом и моя сумка.

Потом я потянулся по связи вверх, сквозь камень, к четвёртой из нас. Тишь отозвалась сразу, и от сердца у меня отлегло. Она была наверху, живая и сухая. Легла на краю провала, головой к дыре, и сторожит. Третья застава, которую моя змея выбрала себе сама, и спорить с ней я не стал бы, даже если бы мог докричаться. Наверху у нас теперь был часовой, и он знал, куда нас унесло.

Про сумку я понял не сразу, а когда мне стало не по себе. Всю дорогу она текла, мочила холстину, капала на ходу. Здесь, под землёй, у самой воды она была сухая. Совершенно, до последнего шва.

Думать об этом было некогда, сначала требовался свет.

Лес сюда не доставал, ощущение было такое, будто у меня часть тела онемела.

Мы где-то глубоко.

Зато на стенах, там, где камень был влажный, сидело кое-что растущее, и с этим я был знаком. Грибы, те самые, что освещали нам всю дорогу. Здесь