Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Стены засветились зеленовато, пятнами, но после полной темноты этого света хватило с избытком, и я услышал, как Слава выдохнул сквозь зубы.

Мы стояли не в пещере. Уж слишком ровными здесь были стены. Кто-то это место обрабатывал, грубо. И в десяти шагах от нашей отмели из камня были вырублены три широкие ступени. По ним когда-то ходили. Судя по тому, как затёрло края, ходили очень давно и очень долго.

— Всеволод, — тихо сказал Виктор. Он стоял, приложив обе ладони к стене, и слушал землю. — Над нами сажени три камня. Мы под ущельем, чуть в стороне. И вот что. Земля тут старая, копаная. Этому ходу не годы. А века.

— Кто, интересно, под моей землёй копал века назад?

— Не знаю. Только копали к воде. Все ходы, что я слышу, сходятся туда, — он кивнул в темноту зала, вниз по течению подземной жилы. — И туда же ушла вода из провала.

Мы пошли в ту сторону, потому что другого пути у нас не было, и первыми под ноги легли кости. Сначала редкие, потом слоями, рыбьи, звериные, птичьи, целые пласты, спрессованные временем. Я поднял одну и понял на ощупь то, что видел уже дважды за эту неделю. Кость была иссушена. Не обглодана, а выпита до последней капли живого, сухая и лёгкая, как рукавица у Славы за поясом.

Таким свойством обладает не только Владимир. Я то всё на него спихивал, но нет. Если верить его словам и словам Тихой, где-то в недрах водоёмов прямо под моей территорией обитает что-то ещё.

Потом сверху к нам спустились корни.

Они свисали через свод, толщиной в моё туловище, мёртвые, серые, и уходили обломанными концами в чёрную воду у стены. Виктор задрал голову, приложил ладонь к ближнему корню, потом к стене, и долго молчал.

— Я знаю это дерево, — сказал он наконец. — Точнее, знал. Дуб на седьмой версте к востоку, тот, что сгнил. Мы с тобой мимо него ходили, ты ещё сказал тогда, что печать на нём мёртвая.

Печать номер четыре. Одна из девяти. Тот самый дуб, который, как мы с Валерьяном считали, сгнил от старости, и печать умерла вместе с ним.

Я знал судьбу каждой из девяти, потому что за всё это время обошёл каждую. И почти за каждую заплатил.

Третью, к северо-востоку, я подпитал своей силой в первый же месяц, и она пережила даже пожар.

Седьмую, на землях Шатунова, вычистил от его дурной магии крови и поднял на ноги.

Юго-западную, которую сорвал Тенелист, поставил заново, живую, связав дуб с Истоком и собственной кровью.

Из всех мёртвых непочиненной оставалась четвёртая, да и то потому, что чинить там было нечего. Дерево погибло, а печать живёт, только пока живо дерево, так мне сказала сама земля.

И я хорошо помнил, как этот дуб выглядел сверху. Кора кусками, ветви голые, и трещина через весь ствол, широкая, от корней до середины. Я тогда ещё подумал, что его будто раскололи изнутри, подумал и забыл, потому что объяснения не было.

Теперь объяснение висело у меня над головой.

Я стоял под его мёртвыми корнями и смотрел, куда уходят их концы. В воду. Обломанные, выеденные, высосанные, они уходили в воду, и по ним, как по соломинкам, из дуба когда-то выпили жизнь.

Снизу. Из-под земли, куда не смотрел ни я, ни отец, ни дед, ни сам основатель рода. Вот отчего ствол раскалывало изнутри. Дерево, из которого пьют через корни, сохнет от сердцевины, а сохнущая сердцевина рвёт ствол.

— Дуб не сгнил, — сказал я вслух. — Его выпили. Отсюда, снизу, по корням. Печать не умерла своей смертью, Виктор. Её съели.

И следом пришла иная мысль.

Печати предков вплетены в корни. В деревья. В сушу. Основатель ставил их против аномалии, что лежит к западу, и ставил на земле, потому что по земле в его время и ходила беда. А под землёй, по водяным жилам, граница моего рода не заперта ничем. Никогда не была. Всё, что Поволжская аномалия могла отдать в подземную воду, она отдавала туда беспрепятственно много лет.

Была у меня и ещё одна мысль, но её пришлось отложить на потом.

Одна печать у меня не такая, как у предков. Юго-западная, новая, моей постройки. Я сам своими руками связал её с Истоком и со своей кровью. А Исток я час назад запер, и что теперь происходит с печатью, которая из него пьёт, я не знал.

Мой пост, за который род когда-то получил эти земли, был дыряв снизу. Весь, по всей границе.

Вскоре, пройдя через зал, мы нашли ещё кое-что.

Вода собиралась здесь в чёрный провал посреди пола и уходила в него без звука. А стены вокруг провала, от пола и выше моего роста, покрывал нарост.

Вблизи стало видно, из чего он сложен. Слои, тонкие, серые, спрессованные пласты сухого, и в каждом угадывалась своя шкура, такая же, какие оставались от омутников на берегу. Сотни оболочек, а может, и тысячи. Враг не просто посылал их наверх. Он их растил, как пасечник растит пчёл, выпускал за живым и снимал урожай, слой за слоем, год за годом.

Я протянул руку, не касаясь, и прочёл нарост по-лекарски, как читаю раны.

Верхние слои отдавали свежим, недельным. Тем, что я уже видел.

Река. Мавки, рыба, ил, всё, что выбрал Владимир, дошло сюда и легло в стену. А под свежим, глубже, лежали слои старые. Десятилетия слоёв, век, а то и больше.

Владимир не мог наложить эти слои. Он ведь только-только оказался в моих землях. Старые оболочки копил кто-то другой, тот, кто жил под этой водой всегда, и Владимир сказал мне у Истока чистую правду.

Он его не привёл. Он его разбудил.

Слава тронул меня за плечо и молча показал на стену выше нароста.

В верхних, свежих слоях, там, куда доставал зеленоватый свет, из серой массы проступали очертания. Маленькие, похожие на человека фигурки. И было их много, десятки, и все лежали головами в одну сторону, к реке. Я не знал, как выглядят мавки, они никогда не показывались мне из воды целиком. Теперь узнал.

Сёстры Тихой, все её пропавшие, весь её малый народ лежал в этой стене свежим слоем, и где-то среди них лежало то, из чего она собирала своё тело. Ведь тело Тихая, как я уже понял, потеряла.

— Уходить надо, барин, — сказал Слава очень тихо. — Не наше