Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Он был прав, и я уже хотел согласиться, когда увидел у провала свет.

Он был не грибной, а серебристый, и висел над самым краем чёрной воды. Знакомый свет.

Источает такой только один человек. А точнее, не человек, а призрак.

— Дед…

Так вот он куда запропастился!

Валерьян висел в проломе между наростом и провалом, растянувшись поперёк, как затычка в дыре. Сил в нём осталось очень мало. Я понимал, что призрака нельзя убить второй раз. Но увиденное всё равно выглядело очень уж нехорошо.

— Дед! Валерьян! Это я, слышишь?

Мне уже было не важно, что Слава и Виктор сейчас искренне не понимают, с кем я говорю. Поскольку сил у деда, чтобы показываться другим, не оставалось. Важнее было самому понять, что происходит.

Лицо его повернулось ко мне. Он смотрел на меня и не узнавал.

— Серёжа? — голос шёл будто издалека. — Нет… Серёжа сгинул. Николай? Ты зачем сюда, Николай, я же велел к воде не ходить…

Он перебирал имена моего рода, мертвецов, одного за другим, и каждое имя резало хуже ножа. Видимо, все эти дни он висел в этой дыре один, затыкая собой то, что не должно было выйти, и платил за каждый час собой же. Своей энергией как минимум.

— Я Всеволод, дед. Внук. Ты меня ещё белкой пугал. Вспоминай давай! А потом учить ещё всему будешь, — пытался достучаться до него я.

— Всеволод… — он напрягся. — Внучок. Ты… Нет. Нет, тебя тут быть не должно. Я затем и ушёл молча, чтоб ты не полез. Скажи я хоть слово, ты бы полез. А если полез бы, так и принёс то, что…

Он осёкся, и взгляд его упал ниже моего лица, на ремни и на сумку у меня за спиной.

И я увидел, как призрак приходит в ужас.

— Так ты её принёс, — выговорил Валерьян, и голос его на этих словах собрался, окреп, стал привычным дедовским голосом. — Внучок. Ты принёс её домой. Слушай меня, времени нет. То, что в ней лежит…

Договорить он не успел.

В этой темноте, у меня за спиной, негромко щёлкнула крышка шкатулки.

Глава 7

Я спешно стянул сумку с плеча и накрыл крышку ладонью прямо через холстину.

Крышка под моей ладонью не шелохнулась. А под пальцами у меня медленно шевелилось живое, ровно то самое, о чём Лиза говорила мне. Хотя раньше я не мог столь отчётливо ощущать этот пульс. Видимо, сейчас его сила достигла своего пика, раз хватает даже моего восприятия.

— Пока сидит, — проговорил Валерьян. — Пока.

Голос его доходил до меня с опозданием, будто через камень катилось эхо, потерявшее по дороге самого говорящего.

Я затянул горловину сумки и завязал её двойным узлом, хотя прекрасно понимал, чего стоит такая мера. Шкатулку эту открывали изнутри, и никакой мой узел этому помешать не мог. Разве что выиграю время.

— Дед, слушай меня внимательно. Что это такое? — я попытался заставить его обратить на себя внимание, но Валерьян смотрел совершенно в другую сторону.

— Где ты это нашёл? — спросил он вместо ответа.

Зеленоватый свет грибов ложился на его лицо и проходил насквозь, до самой стены за ним. Я такого за дедом ещё ни разу не замечал, он всегда плотно висел в воздухе и ругался, разнося вокруг запах перегара.

— В дупле, — на выдохе ответил я. — Дед, это сейчас не важно совершенно. От твоих слов зависит очень многое. Эту вещь у меня хотели забрать час назад, наверху, у Истока. Я её не отдал.

— Не отдал, — повторил он медленно.

— Не отдал по одной причине. Ты спрятал её в лесу с каким-то умыслом. А я до сих пор не знаю, что именно у меня в сумке. Зато прекрасно знаю, что за неё торгуются.

Лицо его повернулось ко мне целиком.

— Важное, — выговорил Валерьян, едва заметно кивнул мне и растворился.

Я выругался вслух, употребив пару слов из прошлой жизни, которые в этой бы точно не поняли.

— Всеволод? — Виктор шагнул ко мне от стены. — Ты сейчас с кем говоришь?

Я поднял палец, и Сокольников замолчал на полуслове. А Славу подобным вещам учить давно уже не требовалось. Он стоял в трёх шагах от меня, держал белую рукавицу за поясом и смотрел на воду у провала — как на опасного зверя.

Валерьян материализовался меньше чем через минуту. Вылез он на этот раз прямо из камня у моего плеча.

— Помню, помню, — зачастил дед. — Наши его тогда убить не смогли. Как ни старались, никак не выходило. Сколько нас собралось, сколько железа снесли к воде, сколько народу полегло, а всё без толку. Сердце вырезали и в клетку поместили. Только этим и кончилось.

— Кто вырезал, дед? Ты сам при этом был?

— Я? — Валерьян качнулся и посмотрел куда-то мимо меня. — Меня тогда и на свете не было, внучок. Прадед мой рассказывал, а ему свой прадед рассказывал, и всякий раз выходило по-разному. Одно во всех рассказах держалось крепко. Пошло к воде сорок человек, вернулось шестеро, и шли они с той поры до самой смерти в обход всякой реки.

— Шестеро из сорока, — число меня не порадовало. — Дальше что было с сердцем?

— Дальше упрятали. И каждый из рода следил за тайником. Я вроде тоже перепрятывал…

Клетка у моего рода, если подумать, бывает только одна.

Всё, что Дубровские когда-либо запирали, они запирали деревом. Девять родовых печатей вплетены в живые корни. Поволжская аномалия держится древесиной уже которое поколение. Однако я целую неделю таскал в сумке деревянный лист и удивлялся тому, что не нахожу в нём ни капли магии.

Но оно и логично. Магии в самом сосуде никогда и не бывает. Вместилище само по себе деревяшка, и вся суть в том, кто сидит внутри.

— Дед, объясни толком. Что у меня сейчас в сумке?

Валерьян подплыл ближе и завис у меня перед лицом, и через его щёку я разглядел узор нароста на дальней стене. Даже перегар почувствовал.

— Сердце его, душа, — сказал дед. — Убить эту тварь никак нельзя. Внучок, мы всё перепробовали, весь род тогда съехался. Живое оно, и мёртвым не делается ни от какой магии или железа. Зато разделить его можно. Плоть отдельно, душа отдельно. Душа у него в сердце сидела каплями, и каждая капля своего часа дожидалась, чтобы вытечь наружу. Вот мы сердце и взяли.

Значит, всю дорогу от поместья до Истока сумка у меня текла. Холстина промокала насквозь, вода капала на сапог прямо на