Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Здесь, под тремя саженями камня, в двух шагах от чёрной воды, холстина была сухая до последнего шва.

— Оно сочилось, — сказал я. — Всю ночь выделяло влагу, дед. С самой усадьбы и до Истока, а внизу перестало.

Валерьян дёрнулся так, что края его поплыли.

— Звало, — выдохнул он. — Своих оно звало.

— Объясни подробнее.

— А чем ему ещё звать, внучок? Голоса нет, рук нет, из клетки не выйти. Одна вода при нём и осталась. Капля просочилась, ушла в землю, дошла до реки, а в реке своя вода стоит. Вода воде передаёт, и дальше по жилам, до самого низа. Так они меж собой испокон веков говорят, а мы с тобой их разговора не слышим и не можем. Вот оно и капало тебе на сапог.

Я слушал очень внимательно, потому что итог этой арифметики проступал уже отчётливо.

Всё время, пока мы шли к Истоку, эти же капли воды приманивали к нам монстров. Не только из луж за нами следили — сообщали всем, кто под водой, о нашем местоположении, прямо как маяк.

Сердце звало своих. Единственным способом, какой у него остался.

— Хорошая работа, — сказал я вслух.

— Чего? — не понял Слава.

— Ничего. Отойди от воды на шаг, будь любезен.

Слава отошёл и ничего больше не спросил. Перестраховаться стоило.

— Дед, вопрос по существу. Оно сейчас может выйти из клетки?

— Пытается, — ответил Валерьян. — Всё время пытается, я его слышу. Только силы у него теперь нет. Капли-то оно растеряло, покуда своих звало. Само себя и обделило. Пока обратно не наберёт, крышку не откинет снова.

— А что будет, если откинет?

— До своих доберётся, а там и выберется из оков… Уходи, внучок, — сказал вдруг Валерьян совсем другим голосом, тихим, будто прощаясь. — Вот прямо сейчас разворачивайся и уходи. Я тут останусь. Мне много не надо, я один раз уже помер, второй раз не страшно совсем. Растворюсь в этой дыре и продержусь сколько получится. Может, на год-другой меня хватит. Кровь рода живая останется, а большего мне и не надо.

— Не пойдёт, дед. Ты идёшь со мной.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю лучше твоего, — я поправил ремень на плече. — За спиной у меня едет старая тварь, которая раньше всем этим скопищем правила. Стоит ей выйти, и все восставшие в моих реках пойдут за ней немедленно. Они освободят её и сделают ради этого что угодно. Тогда никакой год не поможет, дед. Ты и час не продержишься.

Валерьян завис передо мной и довольно долго молчал.

— А ты подержишь один пролом сверху, — закончил я. — Один из тех, о которых мы с тобой пока даже не знаем, сколько их тут по всему своду. Такая сделка мне невыгодна с любой стороны, и в невыгодные сделки я не вхожу.

— Не верх я держу, а низ, — сказал он вдруг. — И вот это, — указал он на слои.

Я обернулся к стене и оглядел её заново.

Нарост поднимался от пола выше моего роста, серый, слоистый, спрессованный временем в подобие сланца. Каждый слой лежал на предыдущем плотно, шкура к шкуре, и таких слоёв над нами были сотни.

Разглядывая эту стену полчаса назад, я думал исключительно про запасы. Про кладовую, про сушёное мясо, про пасечника, который снимает урожай год за годом.

Никакая это была не кладовая, и понял я это с большим опозданием.

— Они его лепили, — проговорил я. — Твари эти самые. Из себя лепили, годами, слой за слоем. Ничего они тут не запасали. Они себе строили нового хозяина.

— Строили, — подтвердил Валерьян. — Долго строили, внучок. Я тут повисел и всего насмотрелся. Терпеливые они на редкость, головы у них нет вовсе, а дело своё делают исправно. И делали они хозяина не в первый раз, это уж третий по счёту.

— Зачем им новый, если старый есть? Даже два!

— А затем, что хозяин спал, которого они слепили вместо пленённого прежнего, — дед качнулся ближе к стене. — Тихая его усыпила, давно ещё, я и не упомню, при каком колене нашего рода это было. Она держала его сон всей своей рекой, всем живым, что в реке водилось, и спал он смирно до нынешнего месяца. А тварям этим без хозяина никак нельзя, на то заточена их природа… И покуда хоть одна в живых остаётся, будет себе хозяина искать. Вот они и взялись снова растить нового из самих себя. Почти вырастили, немного им оставалось. Только не успели.

— Потому что хозяин проснулся. Он и разбудил сердце прежнего.

— Оттого ты его и чувствуешь… Чувствуешь того, кто заперт в шкатулке. А иначе он бы и не явился. Магия… Тайник был хорош, не должен был вылезти, — закончил призрак.

Я сложил услышанное в уме, хоть оно и было сумбурное, и получил довольно скверную картину.

Вторую тварь на замену пленнику из шкатулки делали именно здесь, под этими самыми сводами. Третью на замену тому, кого уже усыпила Тихая, делают здесь же прямо сейчас, у меня перед носом. Мастерская находится там же, где и источник силы.

Выходит, хозяев у этой своры тварей было двое, и оба до сих пор живы. Первому вырезали сердце и заперли в дереве, и это сердце у меня в шкатулке. Второго усыпила Тихая, и месяц назад он проснулся. Третьего твари лепили себе на замену, пока второй спал, а закончить не успели.

Ещё одна скверная мысль напрашивалась сама. У меня за спиной в сумке лежала ровно одна душа, того сорта, который для такого тела и полагался.

Расклад я оценил холодно.

Первый путь состоял в том, чтобы выпустить сердце в эту стену. Старая тварь получает готовое тело и приходит в себя целиком. На моей земле сходятся двое, потому что власть над сворой одна, и делить её между собой они не станут. Дальше кто-то из них выигрывает, и победителем в любом случае придётся заниматься мне. Потрёпанным, ослабленным, но живым и уже с телом. Я уже проделывал подобное с Тенелистом, который до сих пор восстанавливается.

— Не годится, — сказал я себе вслух. — Драться мне и так придётся.

Первый сидит в деревянной клетке, вот пусть и сидит дальше. С другими двумя я расправлюсь иначе.

Прими я это решение, и мне пришлось бы биться с каждым. Сейчас в силе и нападает лишь один хозяин. Прежний в клетке и вреда не причинит, а выпусти я его — и уже потом не факт, что смогу совладать. Тут мне