Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Дед собрался возразить мне ещё раз, но промолчал.

Я снял с плеча сумку и достал нужное. Холстина разошлась, и шкатулка оказалась у меня в руках.

Дерево держало в себе чужое тепло, хотя пролежало в холщовой сумке всю ночь. Оно коротко дёрнулось изнутри, и я почувствовал этот толчок всей ладонью. Точно одиночный пульс.

— Слава, отойди к стене и стой там. Виктор, останься, но ближе трёх шагов не подходи.

Оба выполнили приказы без вопросов.

Я связал этот узел кровью и заплатил за него сполна. Печать стояла, вязать её заново нужды не было. Требовалось всего лишь переставить ей ведро под краном. А потому рану бередить нет смысла.

Корень, в развилку которого я собирался класть шкатулку, уходил в песок в двух шагах от воды. Место было хуже некуда, и лучшего мне никто предлагать не собирался.

Положил ладонь на кору.

— Прими это, держи в себе и пей, — шёпотом проговорил я, подкрепляя слова образами, которые дерево могло понимать.

Дуб ответил мне далеко не сразу. Лишь минут через пять кора под моей ладонью размягчилась и разошлась, обнажив светлую влажную древесину.

Шкатулку я вложил в этот разрыв обеими руками.

Дальше произошло то, чего я не ожидал ни от дерева, ни от себя.

Корни взяли её сами, без повторной просьбы, жадно. Древесина сомкнулась поверх крышки, потом второй слой лёг сверху, потом третий, и всё это заняло не больше десяти вдохов. Дерево впитывало чужую вещь в себя и наращивало поверх неё новую древесину.

Сердце поняло, что происходит, когда древесина сомкнулась уже наполовину. И дерево услужливо показало мне образ того, что творится внутри него.

Крышка щёлкнула и на этот раз откинулась. Изнутри пошло наружу что-то тёмное и очень быстрое, и оно опоздало ровно на одну секунду. Древесина уже висела над ним сплошной стеной, и всё, что вырвалось из клетки, врезалось прямо в неё.

Где-то внутри моего затылка тяжело шевельнулся квартирант. Он тянулся туда всей своей волей, и жадность его была такой, что меня передёрнуло. Игнатий Карлович ждал открытой крышки от самого Истока и дождался ровно той секунды, когда брать уже нечего. Стену я поставил без всяких объяснений и придавил его на самое дно. Впрочем, как всегда. И это уже начинало надоедать.

Корень сомкнулся над крышкой окончательно и плотно.

Я снова коснулся корня. Узел печати дёрнулся у меня под ладонью, замер и пошёл заново. Ровно, глубоко, с такой силой, какой в нём не было даже в день создания. Он больше не сбивался и не пропускал тактов, потому что качать теперь было откуда.

Твари, присосавшиеся к корням, отвалились все разом. Они вернулись обратно в воду и ушли на глубину, а вода на отмели отступила от корней на два шага и дальше подходить не стала.

И вот тогда по всей моей земле пронёсся крик.

Он шёл не сверху и не снизу, а отовсюду сразу. Из чёрного провала под ногами, из жилы за стеной, из озера, лежащего под всем ущельем, из каждой лужи и каждой канавы на моих землях. Кричала вся свора тварей одновременно, тысячей глоток, которых у неё не было.

Слава зажал уши обеими ладонями и сел на корточки. Виктор устоял, но опустился на камень и упёрся в него руками. Я слышал этот крик лесом, всей своей землёй разом, и стоял прямо, потому что человеку в моём положении при людях нельзя давать слабину.

Крик держался дольше минуты и оборвался внезапно.

— Что это было? — хрипло спросил Слава, отнимая руки от ушей.

Ответил ему Валерьян, и речь у деда впервые за всю ночь была внятной.

— Хозяина первого хоронят, — сказал он. — Теперь он для них помер.

Дед подплыл к затянувшемуся корню и завис над ним, разглядывая место, где ещё минуту назад была щель.

— Он взывал к детям своим всю дорогу, — проговорил Валерьян. — Каждая тварь в этой воде знала, что хозяин лежит где-то рядом и вот-вот вернётся. Теперь ясно им, что хозяин не возвратится.

— Лучше бы они все вместе сдохли, — сказал Слава.

Мы с Виктором не могли с ним не согласиться.

— Внучок, — Валерьян повернулся ко мне, и лицо у него сделалось совсем другим. — Ты хоть понимаешь, что сейчас сделал?

— Понимаю прекрасно. Твои предки решали, как эту вещь спрятать. Спрятать её и правда некуда, тут не поспоришь. А я решал другую задачу. Мне надо было её пристроить.

— Разница-то в чём?

— Разница в том, что спрятанное всегда кто-нибудь находит. А пристроенное — работает на тебя.

Валерьян помолчал, потом хмыкнул почти по-прежнему.

— Ох, внучок. Дед твой в гробу перевернётся.

— Твой дед пусть переворачивается, коли от него что осталось. В чём я сомневаюсь.

Разобравшись с печатью, мы двинулись дальше. И вскоре нашли выход.

Тишь ждала нас там, где и обещала. Лаз, который она отыскала, выходил под корнями старого орешника, и выбирались мы наружу поодиночке, потому что вдвоём в этой щели было не развернуться. Змея лежала у выхода кольцом и подняла голову, когда я вылез последним.

Наверху стоял день, который успел перевалить за середину.

Я поднялся по склону и посмотрел на восток. Отсюда открывался хороший вид.

Дуб стоял на своём месте. Листва на нём была густая и тёмная, как в середине лета, и никакой мертвечины в ней не читалось. Старая трещина через весь ствол затянулась не полностью, но кора вокруг неё наросла свежая, светлая.

До поместья мы дошли к вечеру, и дорога прошла без единого происшествия. В этот раз ни лес, ни духи преодолеть расстояние не помогли. Но повезло, что, пересекая аномалию, мы не встретили на своём пути никаких тварей, кроме водных. Хотя мы и не прямо вглубь аномалии зашли, а совсем ненамного. Нас даже почуять не успели.

По прибытии я вызвал во двор Архипа, не заходя в дом.

— Барин! — он подлетел ко мне, разглядывая мою руку и мокрые сапоги. — Да что ж это делается-то! Крик тварей все слышали, Кирсанов вон уже всех егерей на ноги поднял, думали идти вас искать!

— Всё после. Слушай задачу, Архип, и слушай внимательно, потому что повторять я не буду.

Архип подобрался и замолчал на середине слова.

— Берёшь бричку и едешь к Сергею Викентьевичу. Я напишу записку, отдашь лично в руки. Мне нужен адрес того человека, у которого он покупал зелёные накопительные камни, пока болел.