Друид. В толще воды - Виктор Молотов

* * *

Слова Всеволода дошли до Елизаветы с опозданием в целый вдох.

Говори сейчас или молчи об этом до конца дней своих…

Она хотела что-то сказать, но не решилась. Воздуха в тёмном коридоре хватало на них двоих с избытком, и всё же дышать было решительно нечем. Правая рука сама нашла левое запястье и легла на него двумя пальцами, ниже манжеты.

Привычка эта завелась у неё раньше всякой другой. Отец учил её считать чужой пульс раньше, чем она научилась заплетать себе косу, и с тех пор пальцы находили жилу без всякого участия головы.

Сто двадцать ударов в минуту, и это она насчитала за четверть минуты, а потом сбилась и считать перестала.

У больного с таким пульсом она отобрала бы работу и уложила бы в постель до вечера.

Но Всеволод стоял в двух шагах и ждал.

Левая ладонь у него была перетянута платком, который пропитался насквозь и побурел с краю. Он вернулся из-под земли, созвал совет, раздал приказы на войну и теперь стоял здесь, в неосвещённом коридоре, и ждал от неё одного слова.

Мысли шли у неё разом и мешали одна другой.

Первая мысль была лекарская, и Елизавета уцепилась за неё, потому что за такую мысль держаться было привычно. Ладонь надо промыть, платок сжечь, рану посмотреть при свете. Он полтора часа просидел на совете с открытым порезом, а подземелья чистотой не славились никогда.

Вторая мысль пришла следом и оказалась совсем короткой. Он сейчас уйдёт наверх, ляжет спать, а потом Архип с камнями, и послезавтра барон Дубровский снова уйдёт под землю, откуда возвращаются не все. И тогда сказанное сегодня останется несказанным навсегда, потому что «до конца дней своих» в его устах прозвучало без всякого преувеличения.

Третья мысль была та самая, которая мешала ей спать с середины лета, и от этой мысли у неё похолодели пальцы на ногах.

Она ему не пара, и разница между двумя этими словами огромная.

Род её отца значился в дворянских книгах губернии четвёртое столетие. Имение с двумя деревнями и дом в Волгине с колоннами по фасаду были при её деде, кое-что оставалось ещё при отце. К тому дню, когда Павла Демьяновича заперли во флигеле у Озёрова, не осталось ровным счётом ничего.

За ней не числилось ни приданого, ни клочка земли. Дом продали на торгах, когда ей было двенадцать, и мебель выносили при ней, а она стояла на крыльце и считала, сколько человек проходит мимо с её вещами. Насчитала тридцать четыре и запомнила это число на всю оставшуюся жизнь.

А напротив неё в коридоре стоял барон, хозяин огромной земли, который за неполный год вытащил из долговой ямы целое баронство и построил лечебницу там, где раньше был бурьян. Человек, ради которого поднялись бы и пошли в огонь два десятка мужиков, и она в том числе.

Такие люди женятся на приданом и на связях. Так устроен свет, и никакого злого умысла в этом устройстве нет.

С отцом она про это говорила ровно один раз, в июле, поздним вечером, в подвале, где он завёл свою аптеку.

Павел Демьянович тогда перебирал сушёный тысячелистник и раскладывал его по холщовым мешочкам. Выслушал он её до конца, ни разу не перебив, и после этого долго молчал. Потом сказал коротко и без всякой жалости в голосе.

— Ты скажи ему, Лиза. Прямо скажи, своими словами.

— Он засмеётся, папенька.

— Не засмеётся. Я этого мальчика видел в такую минуту, когда человек весь наружу, и смеха в нём нет ни капли, — отец затянул тесёмку на мешочке и взялся за следующий. — А коли даже играет с тобой, так тем скорее и узнаешь. Играют долго только с теми, кто молчит.

Она тогда кивнула ему и не сказала ни единого слова.

Разговор этот она после прокручивала у себя в голове десятки раз и всякий раз находила в отцовских словах новую щель.

Ведь знаки ей барон подавал слишком часто для случайности. Но сам не признавался.

И в этом молчании читалась одна-единственная вещь. Он ждёт от неё самой первого шага. Всё видит и всё понимает про неё, до последней мелочи, и терпеливо ждёт, когда она откроется первой.

Показать чувства первой означало для неё выложить на стол всё, что у неё есть, и не получить взамен никакого обещания. Больше у неё за душой ничего не было, и она это прекрасно понимала.

И каждый раз, подходя к самому краю, она натыкалась внутри себя на одно знакомое с юности слово, и слово это было «слабость».

Лекарю такая роскошь не полагается ни при каких обстоятельствах. Он входит в палату с ровным лицом, потому что больной читает лицо раньше слов.

А теперь она стояла всего в двух шагах от барона и не могла разжать зубы.

Всеволод шевельнулся впервые за всю эту долгую минуту.

Он не торопил её. Просто чуть переменил положение, устало и совершенно буднично, и в этом движении Елизавета вдруг увидела то, чего не видела все эти месяцы.

Всеволод ведь тоже стоял здесь и ждал ответа. На ногах вторые сутки, с разрезанной ладонью, с запланированной войной на послезавтра, и всё это время оставался здесь, в тёмном коридоре, ради одной её фразы. Человек, который всё на свете измеряет в прибылях и убытках, тратил на неё время, которого у него не было.

Отец оказался прав по всем пунктам сразу. Играют долго только с теми, кто молчит.

Что-то внутри у неё оборвалось и пошло вниз, и вместе с этим отпустило горло.

Она успела подумать, что через минуту всё это будет уже сказано и вернуть слова назад не выйдет никакими силами. Такие слова не берут обратно. Дальше остаётся жить с тем, что тебе на них ответили.

— Я очень переживала, Сева, пока тебя не было, — сказала она, и голос вышел чужой, слишком высокий. — Ты даже не представляешь себе, насколько.

Она услышала собственные слова со стороны и не остановилась.

— Все эти дни. И до этого. И каждый раз, когда тебя нет. Каждый раз, Сева. Ты уезжаешь на два дня, а я хожу по лечебнице и ничего не помню из того, что мне говорят. Варвара иногда переспрашивает у меня по два раза, потому что я диктую ей и сама не слышу, что диктую. Ты этого не замечаешь. И не надо, я