Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Перед предстоящей схваткой я решил наладить при своём дворе особый порядок.

И это, как мне показалось, хорошо окупится.

* * *

Егора Клюева я оставил напоследок, потому что случай его был из всех самый тёмный.

Рыбак из Васильевки лежал в дальней палате. Раны на голени затянулись давно, тело работало исправно, а сам он не просыпался. Жизнь в нём стояла на самом дне и подниматься не желала, и вода, пока она была, отзывалась в нём вполсилы, будто лилась в треснувший кувшин.

Из него тогда пили, как сказала Лиза, но не допили, и с тех пор точнее его состояние не описал никто.

Теперь воды не было вовсе, и за неделю Егор осел ещё глубже. Пульс редкий, дыхание через раз. Ещё неделя в таком темпе — и здоровое тело просто забудет, зачем дышит.

Я стоял над ним и думал о том, до чего додумался утром у постели Гордея. Вода — не единственное живое на моей земле. Просто самое удобное. А я друид, и растущего у меня больше, чем воды.

— Лиза, мне нужен мох. Тот, сфагнум, с северного склона, свежий, десять корзин. Трава любая живая, какая осталась под снегом у тёплого ключа. И две простыни.

Она не спросила зачем. Вместо этого сразу приступила к работе.

Через час Егор Клюев лежал в коконе из живого мха и зимней травы от подбородка до пят, и в палате пахло весной, что невозможно в ноябре. Я сел рядом, положил ладони на мох и начал делать то, что делаю каждый день с лесом.

Кормить растущее.

Сила шла из меня во мох, он наливался, зеленел, тянулся, а дальше происходило то, ради чего всё и затевалось. Живое, когда его переполняет, делится с тем, что рядом. Таковы законы природы.

Мох и трава отдавали Егору силу, тепло сочилось в него со всех сторон сразу.

Купель из зелени вместо купели из воды. Лиза стояла по другую сторону и держала пальцы на его запястье, отсчитывая вслух каждые четверть часа, и по её счёту я регулировал силу.

Сорок два. Сорок шесть. Пятьдесят один.

Пульс поднимался со дна медленно, нехотя, и на каждом десятке лекарка называла цифру чуть громче.

Работа была вдвое тяжелее водяной, и через час я взмок, как после дуэли у Истока. Вода делала это сама, ей достаточно было открыть кран. Здесь краном был я, и закрывать его было нельзя.

На исходе второго часа Егор Клюев открыл глаза.

Смотрел он в потолок долго, минуты две, возвращаясь откуда-то издалека, потом повернул голову и увидел меня.

— Барин… — голос был хриплый, как у брата. — А братец мой живой?

— Живой, конечно. Здоров, при лодке, у твоей лавки все эти недели сидел. Ты в моём санатории, Егор. С возвращением.

Он прикрыл глаза и выдохнул. С облегчением.

А потом он рассказал, что с ним приключилось. Эту историю я знал, но ещё не слышал его рассказа.

— Оно меня не топило, барин, — говорил Егор медленно, собирая слова. — Я это точно помню, потому что приготовился тонуть. Оно меня тянуло. Ровно так, без рывков, и не вниз тянуло. А вдоль, против воды. Вверх по реке, барин. Я ещё подумал, куда ж это меня, там же мель через версту… А потом Никитка за ворот ухватил, и оно… Оно не сразу отпустило. Будто пыталось понять, насколько я его тёмному делу нужен.

Вот как… Их не топят.

Доставляют.

Тварям было велено не убивать добычу, а нести её живой вверх по течению, к озеру, к хозяину. Всё, что пропало на моей реке за месяц, следовало искать не на дне.

Перед ужином я собрал короткий вечерний доклад, по-хозяйски, на четверть часа. Пристройка стояла под крышей, и корни доплетали ей крыльцо. Гордея переселили первым, и он уже успел выпросить у Степана лампу поярче, потому что читать в потёмках был не намерен.

Трое сыпных отсидели вечернюю смену в соляной пещере, и у всех троих звёздочки побледнели. Варвара сияла так, будто вылечила целую губернию. Вениамин сдал мне лист наблюдений за первый сеанс, исписанный с обеих сторон. Грач доложил, что старший из наёмников на обет согласен и цену назвал хорошую.

Хозяйство стояло. Можно было отправляться в путь.

* * *

Вечером мы сидели с Лизой в аптечной комнате, и это был первый спокойный час за весь день.

Она разливала по склянкам отвары, приготовленные на завтра, я подписывал ярлыки под её диктовку, и работа эта, простая и парная, нравилась мне сейчас больше любой другой. Пушок спал на подоконнике, свернувшись вокруг выданной тройной горки орехов, которую так и не осилил. Валерьян пробубнил из угла про род и кровь и растворился по своим призрачным делам.

— Одиннадцать сыпных, восемь тяжёлых, один очнувшийся, — подытожила Лиза, затягивая тесёмку на мешочке точь-в-точь отцовским движением. — И пристройка к ночи. Неплохо для одного дня без воды, Всеволод.

— Для первого дня без воды, — поправил я. — Дальше будет легче. Мы теперь знаем, как лечить без воды.

— Мы теперь знаем, как без неё жить, — сказала Лиза тихо и посмотрела на меня, и в этом взгляде было всё, что не положено произносить при даже спящем Пушке.

Я отложил перо.

И в этот момент оконная рама скрипнула.

Ярина сидела на подоконнике, как и всегда, невесть как разместившись между рамой и спящей белкой, и с неё капало. Снаружи шёл первый ноябрьский дождь со снегом.

— Не помешала? — спросила она.

Лиза выпрямилась над склянками. Эти двое уже научились находиться в одной комнате, но помещение всякий раз делалось тесным.

— Поздно ходишь, — сказал я.

— По делу хожу, — Ярина спрыгнула с подоконника, и капли с её волос до пола не долетели, растворились где-то по дороге. — Завтра твои камни привезут, послезавтра ты под землю. Я пришла сказать, что пойду с вами до входа. Дальше сам, а до входа доведу и послежу сверху, с Тишью на пару. Это первое.

— Принято. А второе?

Ярина посмотрела на Лизу. Долго, оценивающе. Потом перевела взгляд на меня, и в зелёных глазах её стояло что-то, чего я не мог прочесть, хоть и привык читать всех.

— А второе — вот какое, Дубровский. Ты ей материнский браслет подарил. Серебряный, с листьями. Красивый, — она говорила ровно, бесстрастно, и от этого спокойствия в комнате сделалось тихо. — Только ты, когда дарил, сам-то в него хоть раз заглянул? Послушал, что там?

— Ярина, — попыталась перебить её Лиза, но ничего