Друид. В толще воды - Виктор Молотов

без предисловий. — Восемь тяжёлых. Из них у троих состояние ухудшилось за последнюю неделю, и достаточно быстро. Всеволод, я такого отката не видела никогда. Люди, которых вода лечила месяцами, теряют здоровье за считанные дни. Будто болезнь всё это время стояла за дверью и ждала, когда отопрут.

— Так и было. Вода не лечила их до конца, а держала в норме. Мы с тобой работали насосом при Истоке, Елизавета. Заслуги нашей лекарской тут немного. Большую часть делала за нас вода.

— Спасибо на добром слове, — сухо ответила Лиза, но по глазам я видел, что мысль она поймала и уже обдумывает. — Дальше. Отвары держат лёгких и средних, тут запас есть, отец с Варварой заготовили на два месяца вперёд. Гордей Лукич без купели встал, древесина из руки выходить перестала, но и обратно пока не идёт, я слежу дважды в день. А вот это самое неприятное.

Она открыла тетрадь на заложенной странице.

— Сыпь. У троих, в разных корпусах. Мелкая, звёздочками, на сгибах. Я бы не всполошилась, мало ли что, да только больные эти между собой никак не связаны. Разные палаты, разные хвори, за одним столом не сидят.

— Заразное?

— Похоже на то. Но откуда? Понять не могу. Приёмный осмотр у нас строже губернского, я заразных не пропускала ни одного за весь год.

— Покажешь после обхода, — решил я. — Сначала общий обход. И позови близнецов, пусть ходят с нами и слушают.

К полудню сыпных было одиннадцать.

Мы шли по корпусам, и в каждом Варвара и Вениамин добавляли к списку по фамилии, и к концу обхода тетрадь Лизы распухла закладками. Сыпь была одинаковая у всех. Мелкие бледные звёздочки по сгибам локтей и под коленями, от лимфатических узлов веером, и у двоих ослабших уже прибавился жар с бормотанием. А у старухи Феклисты, лежавшей в дальней палате с водянкой, я увидел то, от чего остановился.

В палате было темно, ставни прикрыли от полуденного солнца. И звёздочки на её руках светились. Слабо, зеленовато, как грибы в ночном лесу.

— Этого в травниках нет, — тихо сказала Варвара у меня за спиной. Она единственная не выглядела растерянной. Скорее уж сама сияла азартом. — Я всё читала. Сыпей звёздчатых полно, а светящихся — нет ни одной. Хотя погодите… В самом старом, в дедовском, была картинка. Искряница. Только там написано, что хворь эта давняя и её лет сто как не видели.

— Значит, увидели. Собери мне к вечеру всё, что в том травнике написано, до последней строки.

Дальше я сделал то, что делал в прошлой жизни, когда у компании внезапно брались убытки из ниоткуда. Я перестал смотреть на них и стал искать, что у них общего.

Мы сели с Лизой в аптечной комнате, разложили одиннадцать листов и стали сравнивать. Возраст разный, хвори разные, корпуса и столы тоже разные. Вода питьевая из одного колодца, но из него пьёт весь санаторий, а сыпных одиннадцать. Сиделки разные. Постельное бельё стирается в одной прачечной, однако у пятерых своё, домашнее.

— Ничего общего, — сказала Лиза с досадой.

— Есть общее. Просто мы его не видим, потому что оно было общим у всех, — я взял чистый лист. — Давай с другого конца. Не что у них общего сейчас, а что у них было общим раньше. Неделю назад.

Лиза подняла на меня глаза, и я увидел, как до неё доходит.

— Купальни.

— Именно. Все одиннадцать окунались, я проверю по твоим записям, но уверен уже сейчас. Болезнь не пришла к нам на прошлой неделе, Лиза. Она жила здесь давно. Вода Истока гасила её при каждом погружении у всех разом, в самом зачатке, и потому её не видел никто, включая нас с тобой. Мы заперли воду, и через неделю всё, что она подавляла, вышло наружу. Откат у тяжёлых и сыпь у этих одиннадцати — это не две беды, а одна.

— Тогда где-то есть первый, — медленно проговорила Лиза. — Тот, кто её принёс. Он ходил в купальни вместе со всеми, вода гасила заразу и в нём тоже, и он сам не знает, что болен.

Девушка уже листала журнал купаний, водя рукой по колонкам, и палец её остановился на одной строке. Мы посмотрели на неё одновременно, и я прикрыл глаза, потому что понял всё раньше, чем прочитал фамилию.

Кто у нас единственный сидит в купальне не курсами, а месяцами. Кто мотался по всей губернии и мог подцепить что угодно и где угодно. К кому в палату приходят посидеть со всего санатория, потому что человек он весёлый и рассказчик знатный.

— Гордей Лукич, — сказала Лиза.

— Гордей Лукич, — подтвердил я. — Сколько мы ему лечили руку, Елизавета? И всё это время не понимали, что заодно лечим весь санаторий от того, что он принёс. Вот она — правда. Что думаешь?

— Считаю, что вода была слишком хорошим лекарем, — ответила она без улыбки. — Теперь ясно, что из-за действия воды все лекари — и мы в том числе — разучились искать скрытые болезни. Больше такого не допустим.

Оставался вопрос, который в прошлой жизни задал бы любой совет директоров.

Почему сейчас?

Гордей живёт у нас давно, даже на время перестройки мы переселяли его в гостевые комнаты поместья. А купальни заперлись неделю назад, а сыпь высыпала за три дня по всем корпусам разом. Ответ мы с Лизой нашли сразу же. Пока вода действовала, она гасила заразу везде, где та поднимала голову, и в самом Гордее тоже.

Хворь не умирала, она пряталась, и каждый день купаний осаждал её. Мы убрали воду — и началось. Оттого все разом и заболели. Оттого и в разных корпусах. Болезнь не расходилась на этой неделе, она разошлась давно, просто теперь ей позволили набраться сил.

Гордею я сказал всё сам и прямо. Он выслушал меня, посмотрел на свою одеревеневшую руку, потом на здоровую, на которой из-под рукава выглядывали те же бледные звёздочки, и хмыкнул.

— Вот ведь я гостинец привёз, барин! Всю жизнь торговал, а такого товара ещё не развозил, — он помолчал и добавил уже серьёзно. — Вы меня в отдельный угол посадите от людей подальше. И скажите честно: чем это лечится?

— Пока не знаю. К вечеру скажу точнее. А сядете вы не в угол, а в новую пристройку — её к ночи достроят.

— Кто ж это к ночи пристройку строит?

— Дом и строит, — сказал я. — Он у меня живой, знаете ведь. Успели тут всякого навидаться.

Теперь требовалось место, где можно содержать инфекционных больных. Об этом