Проклятие Ведуньи - Лорд Дансени

когда последовательно с каждого выстрела сбиваешь влет двух одновременно вылетевших бекасов, – подобрать обоих почти невозможно. Единственный твой шанс – это бросить платок в том месте, где стрелял, подобрать вторую птицу и вернуться к платку, положившись на то, что запомнил направление взлета первой. Когда же охотников двое, как в нашем случае, тот, который не стреляет, должен точно запомнить место падения первой птицы, ведь тот, кто с ружьем, чтобы не упустить время для второго выстрела, вынужден отвести от первого бекаса глаза, скорее всего, еще до того, как добыча упадет на землю, – вот ему-то вторую птицу и подбирать. Но стрелять «королевскими дуплетами» по бекасам я научился еще только через год-другой.

Никогда не забуду, как мы приблизились к хижине во второй раз за день, – к тому времени небо уже погасло и мрачно хмурилось: надвигалась ночь. Марлин держался все ближе и ближе ко мне: он явно пытался заговорить, да только никак не решался. Мы уже почти дошли, и тут он внезапно коснулся моего локтя, заставляя меня остановиться, и сказал мне те слова, которых читатель никогда не поймет так, как понял их я. Ведь весь смысл сказанного заключался главным образом в интонациях его серьезного предостерегающего голоса и в его взгляде; кроме того, я знал, что означают эти его странные слова.

– Так уж вышло, что мать у меня – мудрая женщина, – сказал он.

Он сделал особый упор на слове «мудрая». И нет, он не имел в виду, что мать его необыкновенно умна. «Мудрыми женщинами» в тамошних краях называют колдуний. Марлин ни много ни мало как предостерегал меня: мать его занимается ведовством.

Глава V

Мы вошли в дом; миссис Марлин стояла у очага и ворошила ясеневой палкой огонь под большим железным котелком, подвешенным на цепи, которая уходила в темноту. Видя, чем мать занята, Марлин спросил:

– Ма, нальешь мастерy Чар-лизу свежего чайку?

– Налью, – кивнула она. – Но не из этого, в этом – сны. – И указала на котелок.

При ее словах из котелка повеяло ароматом – это ветер залетел в комнату следом за нами через открытую дверь, – и я понял: она заваривает чай.

– А в снах что? – полюбопытствовал я. Не может же гость не поддержать тему, затронутую хозяйкой.

– Вся правда, которой недостает в мире, – отвечала она.

А затем она всецело сосредоточилась на гостеприимстве – законы которого соблюдаются на краю ирландского болота не менее ревностно, чем в парижских салонах. Она расстелила скатерть, достала чашки и тарелки, которые, судя по их виду, выставлялись на стол только по особым случаям, и заварила свежего чая. Если бы я выпил того, другого чая, что с вероятностью настаивался в котелке весь день, если бы я провел в хижине несколько недель – вот так, на краю болота, наблюдая, как с наступлением сумерек от земли поднимается туман, и слушая крики кроншнепа, – как знать, не научился бы я видеть все то, что видел Марлин, не перенял бы отчасти древнее знание его матери; еще несколько дней – и так бы оно и вышло. На словах объяснить трудно – я и про себя-то разобраться не могу; я знал болото и примерно представлял себе, как далеко оно простирается, – иначе говоря, я верил картам; но Марлин с матерью верили иначе и владели иным знанием, а их география так близко подступала к моей, что я частенько опасался: их мир того гляди плавно переместится сюда, а мой заскользит прочь и пропадет из виду так же легко, как туман и прозрачный воздух меняются местами; а если это случится, я знал, что тогда прости-прощай надежда на спасение души! А если тогда я и не знал этого доподлинно, то уже начинал подозревать; а узнал чуть позже в тот самый день: Марлин чистосердечно рассказал мне, с какой землей связаны его упования.

Я пил чай, а хозяйка следила за мною из темного угла комнаты, вне круга света от свечей, которые она выставила на стол ради меня. Думается мне, она пророчествовала, но вслух не сказала ничего.

А вот если бы она тогда заговорила, а я записал бы ее слова, то, вероятно, сумел бы рассказать вам о своей жизни больше, нежели изложено в этой повести. А была бы история той же самой? Не уверен. Но может статься, как и в воспоминаниях моих, в ней были бы и пробелы, и накал яростных страстей, насыщенные событиями часы и бессобытийные годы – словно яркие бабочки, мелькающие в пустоте воздушных пределов. Что до правды, заключенной в сути и смысле всех наших поступков, прозреваю ли я ее яснее, оглядываясь назад, нежели миссис Марлин, глядя вперед? Не знаю, но в яростном взгляде ее было столько страсти, сколько я нынче уж нигде и не вижу; и я готов поверить, что она и впрямь прозревала правду.

Сумрак все сгущался, разгоняли его только свечи, и меня постепенно одолевала новая тревога, вытесняя страхи, казавшиеся частью этого дома; я тревожился, что опоздаю к засидке, где мне предстоит ждать гусей, и что гуси, чего доброго, прилетят раньше меня. Но хотя в комнате стемнело, снаружи света было достаточно, пусть небо и погасло; в изгородях звенел щебет мелких птах. И тут я вдруг испугался, что гуси вообще не прилетят. При этой мысли я повернулся к странной женщине, которая, по-видимому, знала еще больше Марлина, притом что он столько всего знал о болоте и о повадках всех обитателей вереска, и спросил ее, в самом ли деле нынче ночью прилетят гуси.

– Прилетят, куда ж денутся, – подтвердила она.

А мне так хотелось убедиться в этом наверняка, что я спросил ее, откуда она знает. А она ни с того ни с сего так и вскинулась.

– Я разве не видела северный ветер? – промолвила она. – Да-да, лицом к лицу. А он своих секретов от меня не скрывает. Он, который сейчас шепчется с дымом в моей трубе, час назад громко звал гусей. Прилетят они, куда денутся!

И Марлин молча кивнул.

– Да, такова воля северного ветра, – добавила она.

А я принялся расспрашивать ее, как бы мне добыть гуся, но она ничего больше мне не сказала, кроме как:

– Секреты северного ветра не для этого, равно как и думы, которые думают холмы.

И я понял, что пытаюсь воззвать к ее мудрости ради сущего пустяка, и надел сухие чулки, и переобулся, и прихватил крупнокалиберную дробь, и отправился в путь вместе с Марлином.

Идти нам было недалеко: мимо хижины Марлинов