Арфа Королей - Вячеслав Бакулин

приподнимая треуголку, – но коль скоро название постоялого двора так вас интересует, я мог бы кое-что поведать на этот счет. Предупреждая ваш вопрос, я сидел вон в том углу, – он кивнул на темную часть зала, куда не доставал свет от очага и свечей, – и, должно быть, слегка задремал. Ваши голоса меня разбудили, а тема разговора показалась настолько любопытной и при этом лишенной какой бы то ни было интимности, что я счел не таким уж бестактным немного послушать. Но рано или поздно мне все равно пришлось бы покинуть свое убежище. К тому же, слыша, как вы, даже оставшись в одиночестве, бормочете что-то насчет «третьей петли», я понял: не утоли кто-нибудь ваше любопытство, и вы, чего доброго, просидите тут до утра, а если и ляжете, то всю ночь проворочаетесь без сна.

Я покраснел, поскольку незнакомец был совершенно прав, предложил ему занять место, на котором недавно сидел мистер Флагерти, и угощаться. Отказавшись от вина, нежданный собеседник с благодарностью принял у меня кисет. Пока он набивал и раскуривал свою причудливо изогнутую глиняную трубку, я имел возможность как следует его рассмотреть.

На первый взгляд мужчине было немногим больше, чем мне, то есть около тридцати. Одежда и манеры выдавали в нем человека обеспеченного и с хорошим вкусом, хотя и несколько старомодного. Его густые блестящие черные волосы и бакенбарды еще не тронула седина, волевое лицо с благородным лбом, резко очерченными скулами, слегка крючковатым носом и ямкой на подбородке дышало умом, энергией и силой. Разве что глаза, как мне показалось, несколько диссонировали со всем остальным обликом: бесцветные, под набрякшими веками, они глядели на мир с какой-то странной усталостью или даже тоскливой обреченностью и наводили на мысль, что незнакомцу по крайней мере втрое больше лет. Впрочем, может статься, виной тому было лишь слабое освещение и весьма густой табачный дым. Незнакомец явно понимал, что я разглядываю его самым невежливым образом, но, судя по всему, не видел в этом ничего предосудительного и лишь чуть иронично улыбался уголками губ, слишком тонких, чтобы казаться красивыми. Осознав всю бестактность своего поведения, я вновь смутился и, дабы загладить неловкость, спросил, местный ли он.

– И да и нет, – усмехнулся мой визави. – С одной стороны, дом мой ныне находится весьма далеко отсюда, а в последние годы я почти беспрестанно путешествую. А с другой, на свет я появился именно здесь, в графстве Килдэр, и знаю эти края куда лучше многих из тех, кто за всю жизнь не удалялся от них на расстояние двух дней пути. Шеймас Мак-Гован, эсквайр, к вашим услугам.

Я тоже назвал себя.

– Вот как? – поднял брови Мак-Гован. – Вы врач?

– Надеюсь через два года стать им, закончив лечебный факультет Сорбонны.

– Однако! Далековато же вы забрались от солнечной Франции…

– Не по своей воле, уверяю вас. Впрочем, матушка всегда учила меня держать слово, пусть даже данное необдуманно. А я обещал мистеру Уильяму Шеридану, своему декану и уроженцу здешних мест, что на каникулах навещу его дочь и передам от него письмо и небольшой сверток… даже не знаю, что в нем. Старик отчего-то не доверяет почте и ужасно боится умереть прежде, чем дочь получит его посылку. Сам же он давно вышел из того возраста, в котором показаны длительные путешествия.

– Такие поступки делают вам честь. Ну-с, будущий профессор N, любопытно, что вы скажете вот об этом?

С этими словами мой собеседник развязал свой шелковый шейный платок и повернулся. Свет стоящего на столе канделябра упал на его кожу. И в этом свете я увидел, что на белой шее Мак-Гована явственно проступает куда более темная полоса шириной в два пальца, пересекая горло чуть выше кадыка.

Несколько растерявшись, я предположил, что это след давнего ожога. После чего честно добавил, что, если догадка моя верна, ума не приложу, что могло его оставить. Шеймас покачал головой:

– С такой отметиной рождаются все мужчины в моем роду вот уже три сотни лет. А история ее происхождения напрямую связана с той, которую я собираюсь вам поведать.

Он замолчал, опустив веки, будто вспоминая что-то и время от времени глубоко затягиваясь. Так прошло несколько минут, а потом Мак-Гован внезапно отложил в сторону трубку и, усмехнувшись, посмотрел мне прямо в глаза:

– Вижу, что вы скоро начнете подпрыгивать на месте от нетерпения. Ладно, не стану вас больше мучить. Слушайте.

Вы, конечно, слыхали о короле Гарри Коротком Плаще[5], родителе Ричарда Львиное Сердце и Джона Безземельного? Так вот, когда-то Папа-англичанин по-свойски разрешил ему завоевать Ирландию, заранее даровав титул ее лорда. Из-за этого, а также благодаря сластолюбию, глупости и гордыне вождя Дермота Мак-Морроу, через год с небольшим весь Лейнстер оказался в руках захватчиков. И это было только начало. Следом пали Дублин и Уотерфорд, однако вожди септов не придавали значения вторжению чужеземцев, пока не стало слишком поздно. Впрочем, даже столкнувшись с реальной опасностью потерять всю страну, они так и не сумели договориться, презреть спесь и былые обиды и сообща выступить на ее защиту. А церковь, которая могла бы стать веревкой, стянувшей разрозненные ветви септов в единую вязанку, лишь подлила масла в огонь, объявив англичан Господней карой за грехи ирландцев. Потом было много восстаний и смут. В кровопролитных сражениях английский король, его сподвижники и потомки годами утверждали свою власть над всеми окрестными землями. Зеленый Остров разделился на земли короны и Непокоренную Ирландию.

Родились и умерли дети детей внуков отчаянных англо-норманнских солдат, из захватчиков сформировалась новая аристократия, изменили свое течение реки и пересохли болота, пали под топором вековые леса и вознеслись башни замков, а на древней земле Ирландии не прекращалось кровавое безумие. Подобно костру под порывами ветра, оно то затихало, то разгоралось с новой силой. Так уж повелось, что мои соотечественники от начала времен упрямо отвергают блага романской цивилизации, до сих пор отказываясь признать тот факт, что они вот уже шесть с лишним сотен лет как потеряли независимость. Впрочем, вы наверняка уже наслышаны об этом, ведь с мятежа очередного Фитцджеральда из Килдэра, моего знаменитого земляка, сэра Эдварда, прошло каких-нибудь пять лет. Уверен, иные его сторонники до сих пор томятся в подземельях тюрьмы Килмейнхем. Но о сэре Эдварде я вспомнил не поэтому, хотя и не случайно. Дело в том, что история, которую я хочу вам поведать, произошла во времена его прапрадеда, сыгравшего в ней одну из главных ролей.

Итак, Томас Фитцджеральд, десятый граф Килдэр, знаменитый Шелковый Томас. Говорят,