Сказочки - Наталья Шнейдер

Я усмехнулась совершенно хулиганской мысли. Аккуратно вложила раздавленных гадов в кулачки новорожденного — пришлось, правда, дополнительно сплющить и без того многострадальных змей — иначе маленькие ручки на них не смыкались. Пусть-ка Фемида поломает голову, как новорожденный расправился с ее посланцами.

Рассказать Зевсу об этой истории я не успела. Он узнал сам — или с чьей-то подачи — и ярости его не было предела. Когда муж ворвался в мои покои, в небе повисла грозовая туча, готовая вот-вот извергнуть молнии.

— Как ты могла! — крикнул Зевс с порога — Мало того, что влезла в дела смертных, так еще и едва не убила младенца!

Я отложила свиток стихов:

— А почему тебя так обеспокоил этот ребенок?

— При чем здесь ребенок? Меня беспокоит, какое мнение сложится у смертных о богах, разнесись по свету эта история! Жена Зевса пытается убить новорожденного. Который по определению не мог ничем перед ней провиниться!

Логично. Не убийство, так попытка. Оправдываться бесполезно. Попробуем по-другому…

— Как ты думаешь, Источник может обмануть?

— Чего? — муж на секунду опешил. — Нет. Не пытайся заговаривать зубы!

— Тогда иди и посмотри сам. А потом я стану оправдываться. Если останется необходимость.

Через миг мы стояли в оливковой роще подле источника. Я бы предпочла прогуляться, но Громовержец сейчас полностью соответствовал своему прозванию — так что лучше было не связываться. Краем сознания успела уловить мысленный приказ источнику и с интересом воззрилась на поверхность воды. А любопытно это выглядело со стороны. Возможных искажений происшедшего я не боялась — потому он и источник богов, что никто — даже боги не в силах повлиять на его магию. А он показывал не только события, но и магическую их подоплеку. По мере просмотра цвет лица мужа менялся с багрового на бледный и обратно. Туча разрослась до горизонта

— Придушу! — молния с треском вонзилась в землю у наших ног — Прямо сейчас! Или как Прометея — к скале и орла спущу!

— Лучше к сыну охрану приставь. — Посоветовала я. — Хирона, к примеру. Ума недюжинного, да и в бою равных нет.

— Пожалуй… — задумчиво протянул Громовержец и спохватился: — то есть ты о чем?

Мне стало смешно:

— Милый, прошу тебя. Мое молчание совершенно не означало неведения.

— Не понимаю… — он все еще пытался казаться непричастным. Ну что ж, мало что я люблю меньше откровенного вранья. Не хотел объясниться по-хорошему, получай:

— Алкмена. Антиопа. Даная. Европа. Ио. Климена. Лаодамия. Леда. Ниоба. За точность хронологии не поручусь. А, может, сам продолжишь?

— Гера… — ошеломленно протянул муж. — Откуда ты знаешь?

— Не хочешь продолжать? Тогда это сделаю я: Деметра, Диона, Ехидна, Каллисто. Лето, Майя, Метида, Мнемозина, Персефона… Сам-то ты всех помнишь? Селена, Семела, Тайгета, Хлорида, Эгина, Электра… Хватит? — Я была в бешенстве. И дело совсем не в его пассиях — они были и будут. Но муж, проживший рядом столько времени, мог поверить, будто я — Я! — способна убить ребенка — это слишком. Пусть даже ребенка соперницы. До сих пор мне каким-то чудом удавалось сохранять относительное хладнокровие. Но сил держать лицо больше не осталось:

— Ты, мудрый и всезнающий супруг, неужели ты всерьез полагал, что все это время твоя жена ничего не видела? Ни того, что Олимп твоими стараниями превратился в публичный дом, ни твоих забав с ее подругой? Ты всерьез считаешь меня слепой дурой? Дурой, которая поймала мужа на адьюльтере и, взревновав, решила отыграться на младенце? Так соизволь уразуметь: если бы я хотела уничтожить твоих отпрысков, то занялась бы этим гораздо раньше! — с этими словами я исчезла, чувствуя, что еще немного — и наброшусь на Зевса с кулаками.

И ничуть не удивилась, обнаружив себя под яблоней с золотыми плодами.

— Гера… — Муж возник за спиной, коснулся моего плеча, — Прости.

— Ты назвал меня убийцей!

Он опешил:

— Я вообще-то подумал, что дело в… Ну, в общем…

— В том, что ты не пропустишь ни одной юбки? Это твое дело. Я считаю нужным хранить верность. Ты — нет. Это данность, которая вряд ли изменится. Так что мне все равно.

— Тебе безразлично мое поведение потому, что безразличен я? — что-то в голосе Зевса заставило оглянуться. В нем была растерянность ребенка, которому на мгновение почудилось, будто его не любят.

— Именно потому, что небезразличен, — я легко коснулась губами бородатой щеки, — можешь развлекаться, как тебе вздумается. Любовь не имеет отношения к ревности.

Он ответил — не словами, а тем, что древнее слов. Шелестели листья на яблоне, и в мире не осталось никого кроме нас…

Моя голова удобно лежала на плече мужа

— Что сделаем с Фемидой? — спросил вдруг Зевс. — Может, действительно, как с Прометеем?

— Я знаю кару похуже. Отправь ее к людям следить за справедливостью.

— Согласен, — муж нехорошо ухмыльнулся. — Отныне она — богиня правосудия.

— Бедняжка, — лицемерно вздохнула я, — целую вечность разбирать дрязги смертных…

То, что Алкид вырос донельзя избалованным, стало ясно, когда парню сравнялось пятнадцать. Из всех наук, полагавшихся мужчине его интересовали только кулачный бой и стрельба. А после того, как юноша кифарой проломил голову учителю музыки, посмевшему влепить нерадивому ученику оплеуху, желающих обучать царевича и вовсе не осталось. Наблюдавший за разбирательством Зевс, не знал, смеяться или плакать, когда Алкид заявил, что согласно закону каждый имеет право ответить ударом на удар. Не подрасчитал мальчик. Спасло его лишь то, что несчастный музыкант все-таки выжил (а каких трудов мне стоило уговорить Асклепия вмешаться!). Парня сослали пасти стада. На мой взгляд, это было неправильно, но Зевс решил, что так лучше, мол, вырастет, успокоится, поумнеет. Не спорить же с Громовержцем, на самом деле.

Алкид вырос, но не успокоился. Во владении оружием ему и впрямь не было равных, но и спеси без меры. Ну еще бы, ведь Афина не нашла ничего лучше, как рассказать «братику», кто он есть на самом деле. Я едва удержалась от того, чтобы отстегать дочурку хворостиной, как это делают смертные. Да только сказанного было не воротить. Алкид напрочь забросил любые занятия, кроме охоты. И в конце концов Зевс не выдержал:

— Нет, ты только посмотри, что натворил этот лоботряс!

Я склонилась к источнику. Вода послушно явила пасынка, сдиравшего шкуру с убиенного льва. Лев, между прочим, был последний в округе.

— Ну что с ним делать?

По моему скромному мнению — пороть нещадно, пока вся дурь не вылетит. Но мужа такой ответ не устроил.

— Тебе легко говорить. Ну не лежит у ребенка душа ни к чему, кроме воинских дел.

Я пожала плечами. Пусть разбирается со своим детищем как хочет — я