Распознавания - Уильям Гэддис

Распознавания: [роман]

Уильям Гэддис

Для Сары

За пробужденье с приоткрытым ртом, за надежду, за новые корабли.

William Gaddis

THE RECOGNITIONS

Перевод и комментарии Сергей Карпов

Издательства выражают благодарность Стивену Муру за интеллектуальную и моральную поддержку во время работы над книгой.

Особенности авторского стиля, орфография и пунктуация сохранены.

Распознавания: [роман] / Уильям Гэддис; пер. с англ, и примеч. С. Карпова под ред. Н. Кудрявцева. — Москва: Kongress W press; Санкт-Петербург: Pollen press, 2025. — 968 стр. — ISBN 978-5-6046984-6-4

Nihil cavum neque sine signo apud Deum.

Ириней «Против ересей»[1]

Часть I

I

Первый поворот винта

MEPHISTOPHELES (leiser): Was gibt es denn?

WAGNER (leiser): Es wird ein Mensch gemacht[2].

Гёте «Фауст. Часть вторая»

Даже Камилле нравился маскарад — безобидный, который может сбросить маску в критический момент, когда мнит себя реальностью. Но эта процессия на чужеродный холм меж кипарисов, движимая монотонным чтением священника и мешкающая на четырнадцати стояниях креста (не говоря уже о катафалке, который ее вез, — карете с белой лошадью в упряжи, напоминающей барочную витрину кондитера), потревожила бы скромный лик ее души, будь та здесь.

«Испанское дело» — так это впоследствии называл преподобный Гвайн{1}: не пренебрежительно, а с видом сдержанной озабоченности. Он отличался страстью к путешествиям, когда-то давно; этот-то порыв расширять кругозор наконец и дал шанс к ее воплощению (в данном случае — в виде корабля в Испанию) и стоил жизни женщине, на которой Гвайн женился за шесть лет до того.

— Похоронили среди католиков, позже попрекала тетя Мэй{2}. Это была сестра его отца, непоколебимая бесплодная женщина, по-кальвинистски преданная тому, кто был преподобным Гвайном до него. Она считала своим долгом не упускать любой возможности для истинной христианской обиды. А обеим семьям хватало на что обижаться и помимо такого с виду легкомысленного смирения вдовца перед кончиной супруги. Они отказались простить, что он не вернул тело Камиллы домой и не захоронил в чистой протестантской земле Новой Англии. Это был их крест — и несли они его на личную мрачную Голгофу с завидным пуританским негодованием.

Вот что произошло.

В начале осени чета отчалила в Испанию.

— Бог знает, что им там понадобилось, среди всех этих… этих иностранцев, говорили одни.

— Причем их там целая страна.

— Да еще и католики, проворчала тетя Мэй, отказываясь даже произносить название корабля, словно предчувствовала возвещенную им катастрофу и вражду, что повсюду усеет моря горькими победами, которую оно предвосхитило на целых двадцать лет{3}.

И все же они поднялись на борт «Победы Пердью» и вышли из бостонского порта, готовые ко всем невзгодам, кроме оставленных позади и бедствий таких масштаба и нежданной оригинальности, что христианские суды общего права и страховые компании, робко апеллируя к чувствам, определяют их как «Божий промысел».

В День всех святых, спустя семь дней с половиной после отплытия, на борт «Победы Пердью» взошел Бог и начал свой промысел: Камилла слегла с острым аппендицитом.

Корабельный хирург был пятнистым небритым человечком, чья одежда, украшенная пятнами, потеками и сигаретными ожогами, держалась на нем широкой сетью из узлов и ниток. Пуговицы на парусиновых брюках изначально были сделаны из мелованной бумаги со всем изобретательным тоскливым обманом ложной экономии. После множества стирок они выжили в виде ряда серых пеньков вдоль зияющих порталов его ширинки. Хоть иногда в просветах рубашки мелькала бутоньерка, ее лепестки оказались из бумаги, и в целом смахивал доктор на тех, кто соскребывает пену со стакана пива обратной стороной чумазой карманной расчески да чистит ногти зубцами салатной вилки — что, собственно, и практиковал. Он назвал недомогание Камиллы несварением и заперся в своей каюте. Это было утром.

Днем за ним явился капитан, но был встречен столь преисполненным ужаса криком, что застыла даже его бесстрашная кровь. Оставив хирурга в не иначе как эпилептическом припадке, капитан решил лично уделить внимание беде Камиллы; но, шагая к курительному салону с врачебной сумкой под мышкой, напоследок бросил взгляд в иллюминатор хирурга. Там он увидел, как тот перекрестился и воздел стакан со спиртным спокойной и твердой рукой.

Это решило дело.

Канун Дня всех усопших верных опустился на море в мрачном презрении к закату, когда на шаткую полутемную палубу вытолкнули хирурга. Выбритый, в чистом фартуке вестового, он встал над неподвижной женщиной, описав над своей грудью, ртом и лбом фантасмагорию крестов; сотворил знамение мозолистыми пальцами, поцеловал и взялся за дело. Еще не успели вознестись на равноудаленных землях впереди и позади массовые молитвы за души в Чистилище, как он положил конец и мучениям Камиллы, и ее жизни.

Дальнейшее расследование выявило, что мерзавец (остаток пути тот проделал, свернувшись в бухте каната и попеременно читая то Книгу Иова, то «Путеводитель по Бангкоку» Сиамской национальной железной дороги) никакой и не хирург вовсе. Господин Синистерра оказался преступником, пустившимся в бега с тем, что на время его отбытия виделось наиболее логичной из отчаянных уловок: поддельными документами, отпечатанными самостоятельно. (Причем с тем же художественным вниманием к деталям, какое он уделял и банкнотам, когда даже восковой лак на медном клише делал по формуле Рембрандта.) Произошедшее ужаснуло его не меньше других. Случай сыграл против него, испортив запланированное Синистеррой ненавязчивое удаление от его привычной профессии в исторический дурдом Иберии.

— Первый поворот винта оплачивает все долги, пробормотал он (перекрестившись) на корме «Победы Пердью», когда палуба содрогалась под ногами и лопасти одного винта взбивали бостонские воды; и гавань, не желая расставаться, удержала звук корабельного гудка, с неохотой уступая его лишь по частям, пока они не пошли дальше в тишине.

Теперь Синистерру спасли от забвения посланцы страны, недостаточно христианской, чтобы верить, будто он сполна расплатится за свои грехи на том свете (несмотря на свидетельские показания Данте о пытках водянкой, и поныне терзающих в Злых Щелях{4} того первопроходца Адамо из Брешиа, подделавшего флорин), и вознамерившиеся истребовать плату на этом. В Соединенных Штатах Америки господин Синистерра был фальшивомонетчиком. В ходе следствия он недолго пытался защищать свою медицинскую практику на том основании, что однажды ассистировал вивисектору в Тампе, штат Флорида; а когда это не помогло, на любой обвиняющий вопрос