Маска отца Димитрия - Лев Самойлович Самойлов

ЛЕВ САМОЙЛОВ,

БОРИС СКОРБИН

Маска отца Димитрия

*

М., Издательство «Знание», 1965

САМСОН КОРЫТКО

УХОДИТ В АРМИЮ

Желтой змейкой вьется узкая тропинка. Она то пропадает среди бескрайнего льняного поля, то появляется вновь и тянется дальше и дальше к невысокой возвышенности, где лепятся окраинные домики поселка Льняной.

На дворе сентябрь. В воздухе пахнет сыростью. «В наших краях земля глубже дышит», — шутят старожилы здешних мест. И действительно, даже в самую сушь, когда в безоблачном небе безраздельно господствует солнце, даже тогда земля здесь не теряет влажности. Она и в зной напоминает губку, из которой выжимают и никак не могут выжать всю воду.

А в осеннюю пору, когда с полей на поселок движется густая пелена дождя, когда ветер свистит в трубах и ворошит сырые, отяжелевшие листья, Льняной превращается в отдаленный островок. Гужевому транспорту добираться сюда невмоготу — лошадь выбивается из сил, телега увязает в грязи. Не в меру лихой шофер грузовика сунется — и обязательно застрянет, не доехав километров с десяток, А потом сидит часами в ожидании тягача, который нет-нет да и выползет из поселка на помощь незадачливому гостю. Зато вертолеты, похожие на больших стрекоз, в любое время года частые гости в поселке. По воздуху сподручнее.

Жителей в Льняном — три с половиной тысячи. Невелико и хозяйство поселка: прядильно-ткацкая фабрика имени Тельмана, артель по производству игрушек (на окнах каждого дома видна ее продукция — башенки и пирамидки из разноцветных кубиков), колхозная артель да авторемонтная база — вот и все.

Народ в поселке работящий, дружный, любит песни. В теплые вечера в небольшой рощице, что у самого обрыва, допоздна слышатся негромкие протяжные напевы и переборы гармоней.

Без малого девять лет назад, еще мальчиком, Самсон Корытко пристрастился к музыке. Дед и отец его были искусными гармонистами, и Самсон, переняв по наследству их талант, мастерски исполнял на баяне душевные русские песни, мелодии из кинокартин, старинные бальные танцы.

Когда умер дед, Самсон еще крепче привязался к отцу. И если бы не запои в те годы «папани» — слесаря авторемонтной базы, ничто не поломало бы их дружбу и любовь. Но однажды, в один из пасхальных дней, крепко выпив с друзьями по случаю праздника, Антон Корытко тяжелым гаечным ключом размозжил голову соседу.

Судили его на выездной сессии суда в Доме культуры, где нередко вместе с сыном Антон выступал на вечерах художественной самодеятельности. Судили и приговорили к пятнадцати годам лишения свободы.

Слушая приговор, тринадцатилетний Самсон будто окаменел. А сидевшая рядом с ним мать, худая, болезненная женщина, с впалой грудью, с широко расставленными, по-птичьи круглыми глазами, что-то шептала, облизывая тонкие губы — ни единая слезинка не пробежала по ее лицу.

Мать Самсона, Евдокия, молчаливая, в неизменном по-старушечьи повязанном платке, до этого дня жила неслышно, неприметно, тенью скользила по дому, иногда целыми неделями не разговаривая ни с мужем, ни с сыном. Вечерами, приготовив ужин и постелив постели, она уходила и подолгу не возвращалась.

— Куда это мамка по вечерам ходит? — как-то спросил у отца тогда еще совсем маленький Самсон.

Отец исподлобья глянул на мальчика, отодвинул недопитый стакан чаю и ответил:

— К Димитрию. Грехи замаливает, твои да мои. Она у нас святая. — Он стукнул костистым кулаком по столу и добавил: — Тебя тоже хотела с малых лет к своему богу на услужение поставить. Я не дал, потому как церковь одно дело, а у них никакого бога...

Отец не договорил, махнул рукой и скомандовал: — Тащи баян!

Ночью после суда над отцом мальчик долго не спал. Он украдкой наблюдал за матерью, которая словно большая серая птица мелькала по комнате (собирала отцовские вещи), часто припадала на колени и кланялась, касаясь головой половиц.

А на следующий вечер Евдокия повела сына к Димитрию Гречишникову, «слуге господнему», руководителю местных сектантов-пятидесятников. Гречишникова Самсон знал и раньше. Ничего примечательного в этом «слуге божьем» не было. Пожилой человек, худой, высокий, с рыжеватыми волосами и маленькими рябинками на лице, Гречишников нравился мальчику тем, что был приветлив, говорил тихо, ласково, сторонился пьяных. Гречишников вдовел. В его большом, аккуратно прибранном доме на правах не то жены, не то работницы жила дальняя родственница, тетя Аглая, как звали ее ребята. Сухонькая, подвижная тетя Аглая повадками напоминала Самсону мать — такая же молчаливая и юркая.

Поднявшись на крыльцо гречишниковского дома, Евдокия одернула на сыне форменку и прошептала, почти касаясь губами уха:

— Святое место. Молиться будем. Из-за отца и ты греховен. Приглядывайся, приучайся. Вся надёжа на то, что молод. Даст бог, очистишься от скверны.

Самсон мало что понял из бормотаний матери. До этого он почти никуда с ней не ходил, все с отцом да с отцом, и эта необычная вечерняя Прогулка казалась парнишке даже страшноватой. Он попытался выдернуть руку и удрать домой, но длинные шершавые пальцы матери держали цепко, не отпускали.

Дверь открыла Аглая. Мать поклонилась ей в пояс и, не говоря ни слова, прошла в комнату.

Пятидесятники, или, как их называл Гречишников, христиане евангельской веры, собирались у него дома. Крайняя, — самая большая комната, тускло освещенная, с голыми стенами, с окнами, наглухо закрытыми ставнями, превращалась в молельню. Наиболее рьяным приверженцам новой веры Димитрий самолично присваивал сан пророка. В общине пророков было двое: Аглая — трехвенчанная и Евдокия Корытко — двухвенчанная. Это значило, что первая трижды удостаивалась венца пророка, вторая — дважды.

Войдя в молельню, мальчик увидел больше десятка мужчин и женщин, стоявших на коленях и выкрикивавших какие-то непонятные слова, издававших странные, нечленораздельные звуки. Возле стола, покрытого белой скатертью, лицом к собравшимся, тоже на коленях, стоял Димитрий. Одна из женщин вдруг поползла к столу, закричала истошным голосом, затряслась, раскинула руки и упала навзничь. И еще громче запричитали, заголосили остальные.

Самсон почувствовал, как сжимаются пальцы матери, державшие его руку. Опускаясь на колени, Евдокия тянула за собой сына.

Гречишников сразу же приметил пришедших. С необычайной для его возраста легкостью он вскочил на ноги и поднял левую руку, призывая к тишине.

— Братья и сестры! — прозвучал его негромкий, но уверенный голос. —