Маска отца Димитрия - Лев Самойлович Самойлов

Катя стоит на краю обрыва и неотрывно смотрит вниз, на большак. Ветер теребит подол ее платья, обнажает смуглые, крепкие ноги.

— Все шутишь. — Самсон отвечает медленно, негромко. Он стоит, прислонившись спиной к дереву. Рядом на пне баян.

— Эх ты, Самсоша-святоша, и меня, христову невесту, оставляешь? Скажи, взял бы меня замуж или, может, грешна я для тебя?

Самсон молчит.

— Нет, ты скамей, рад, что уезжаешь? Небось, до смерти надоел гречишниковский рай? — не унимается Катя.

Самсон хмурится, но продолжает молчать. Что он может ответить ей, своей подруге детства, которая стала совсем чужой, не понимает его, все время подшучивает, насмехается... «Самсоша-святоша»! Будто слов других не знает.

— Оставь, Катя, а то уйду...

— Уйдешь? — Девушка резко повернулась, и косы ее, словно две тугие змейки, метнулись в стороны. — Уйдешь? Ну что же, это легче всего. Ты уже один раз ушел, не знаю, навсегда ли?

Катя не смеется. Глаза ее блестят, губы крепко сжаты, на переносице, между бровями, обозначилась глубокая «сердитка».

Опять разговор о том же. Самсон не хочет, не должен слушать безбожных слов. И ведь не он, а Катя позвала его погулять сегодня, проститься перед отъездом в армию. Завтра он уедет из Льняного. Три года будет где-то далеко от дома и матери, далеко от Кати, которая все время злобит его, дразнит и с которой все-таки тяжело расставаться.

— Ты мою веру не трогай, — Самсон отвел глаза. — Как отца не стало, я в боге опору, утешение нашел, через веру добрых людей встретил.

— Добрых? — Катя усмехнулась и покачала головой. — Христосики тебя от жизни увели, глаза закрыли, вот и все добро, что они тебе сделали. Ты только посмотри, Сомка! — Она назвала его Сомкой, как звала когда-то, и на него сразу повеяло старой дружбой и лаской. — Ты только посмотри, какие дела кругом творятся. Ракеты, спутники, дивчина в космосе летала, скоро на луну взберемся. А ты?

— Что я? — повысил голос Самсон. — Разве я против? Если бы супротив был, в армию не пошел.

— Да ты понимаешь, что говоришь, святоша несчастный! Как у тебя язык поворачивается! — Кате захотелось ударить этого флегматичного, упрямого парня. Переборов себя, она секунду-другую помолчала, потом 16 умильно подняв к небу глаза, заговорила тягуче и напевно: — Ты, брат Самсон, в армию идешь не по велению божьему, а по воле земных властей. Смотри, от веры не отрекайся, она главнее всего. Винтовку старайся реже в руки брать, а коли удастся, вообще не прикасайся к ней, проклятой.

До чего же ловко подражала Катя интонациям Гречишникова! Это он позавчера, после моления, долго и терпеливо поучал Корытко, уходящего в Советскую Армию:

— У одного из евангельских братьев наших, — неторопливо говорил Гречишников, — в руках взорвалось ружье, когда он во врага стрелять собрался. А почему? Потому что враг наш только тот, кто от веры далек. Помни это!

Гречишников прикрыл глаза, молитвенно сложил руки и, вздохнув, закончил:

— Придется смириться на время... Как ни противно господу видеть верующего с оружием в руках, однако гнева начальства на себя навлекать не след. Служи, Самсон, справно и сам гляди, что к чему...

Самсону не хотелось продолжать разговор с девушкой. Он поднял баян и молча зашагал к поселку. Нет, не так он думал проститься с Катей. Совсем другие слова надеялся услышать от нее в последний вечер.

СОЛДАТ ТРЕТЬЕЙ РОТЫ

Отбушевали февральские вьюги. Две недели носился в бешеном плясе холодный, хлесткий ветер. Он взвихривал снежную пыль, бросал ее в окна казарм, заставлял биться в железной дрожи кровлю крыш. Лес, вплотную подступавший к военному городку, беспокойно шумел, могучие сосны со скрипом раскачивались во все стороны и сбрасывали со своих высоких шапок тяжелые, слежавшиеся парашюты снега. И все время над лесом, над крышами зданий, казалось, над всей землей, висели серые плотные облака, от которых и днем становилось темно и неприютно.

А в первые дни марта ветер угомонился, будто устал или умчался куда-то и позабыл вернуться. Сквозь облака пробились к земле яркие, но не жаркие еще лучи солнца, и сразу посветлело, потеплело. Ручейки подтачивали рыхлые сугробы, на дорогах и тропинках поверх скользкой ледяной корки появились лужицы — первые приметы оттепели.

Когда подразделения выходили из казарм на занятия, солдаты щурились от бьющего в глаза солнца и с удовольствием вдыхали свежий, пахнущий весной, смолистый воздух.

Вечерами, в свободные минуты, Самсон Корытко подолгу стоял у окна. Ничего, кроме темноты, не видя, он представлял себе, что находится в родных местах. Стоит только выйти — и сразу попадешь на дорогу, что ведет к старому неогороженному кладбищу, затем свернешь к роще, засыпанной опавшими листьями. А если обойдешь поселок задами, можешь через несколько минут, проскользнув незаметно мимо аккуратного домика Терехиных, оказаться у большого, потемневшего 'от времени дома Гречишникова.

Мать уже, наверное, стоит в молельне, скорбно поджав губы и вытирая их концом черного заношенного платка. Отец Димитрий недовольно посматривает на дверь — что-то запаздывают христовы братья и сестры.

Теперь Самсона не покидала тревога, его угнетала мысль, что он может навсегда оказаться оторванным от дома, от привычного и знакомого ему мира и как песчинка в пустыне затеряться среди «не своих» людей. К новой обстановке он привыкал с трудом, товарищей сторонился, чувствовал себя лишним, «неприкаянным». Гимнастерка, хотя и подобранная по росту, сидела на нем мешковато, брюки свисали, будто не имели пуговиц, поясная пряжка уползала то вправо, то влево, и все попытки командира отделения старшего сержанта Крюкова и старшины роты Бирюлина придать Корытко воинский вид не достигали цели. «Не солдат, а мешок с трухой», — иногда бурчал себе под нос Бирюлин. А Крюков, подавляя раздражение, терпеливо втолковывал Самсону:

— Подтянитесь, товарищ. Корытко, заправьтесь как следует. Ходите прямо, действуйте энергично. Ведь вам не семьдесят лет. Не семьдесят?

— Не семьдесят, — покорно соглашался Корытко.

— Ну так не спите на ходу. Вы мне все отделение назад тянете. Посмотрите на других, хотя бы на своего соседа ефрейтора Горбушина. Разве не молодец?

— Молодец, — равнодушно подтверждал Корытко.

— А вы чем хуже? Давайте, товарищ Корытко, подтянемся, давайте возьмем, себя в руки.

Нельзя сказать, чтобы Корытко не понимал, что от него хотят. Нет, он все понимал и со всем соглашался. Больше того, иногда у него появлялось желание подтянуться, стать молодцеватым и бравым не хуже остальных солдат. Но какая-то апатия, владевшая им и до призыва в армию, сковывала по рукам я ногам. К боевой учебе, к политзанятиям, к спортивным соревнованиям он относился