Полонное солнце - Елена Дукальская

охаживал пару раз кнутом за строптивость и спихивал обратно, стараясь, чтобы юноша ударился побольнее при падении. Но тот приземлялся на дно своей подземной тюрьмы, будто кошка, успевая при этом одарить Этула таким взглядом, что тому временами становилось не по себе.

Но с каждым днем Юн все яснее понимал, что силы без жалости покидают его. Есть теперь хотелось все меньше, а израненное тело все реже откликалось на то, что с ним делали. К работорговцу, что приобрел его, все время обращались желающие перекупить парня, многие предлагали огромные деньги, но тот все время отказывал. Он явно кого-то нетерпеливо дожидался. Этул, скрипя зубами, объяснил, кого. Оказалось, что прибыть должен лучший друг хозяина, очень важная персона, что часто наведывается к нему откуда-то из Северных земель, и хозяин самолично подбирает для него особых рабов, давно изучив его предпочтения. Гость – человек суровый, жестокий безмерно, на всех глядит свысока, будто на пыль под ногами. Представляется купцом, но видом своим, вернее всего, походит на человека ратного, какой с оружием знаком не понаслышке. Но, сказать по правде, оружие ему и не требуется вовсе, у него в одних кулаках такая сила сокрыта, что всего лучше близко не подходить и сопротивлением своим не раздражать его. И кулаки эти он в ход пускать весьма горазд, ибо гневлив страшно и по этакой гневливости своей весьма несдержан. Одет хоть и без затей, но богато. Сразу видать, птица столь высокого полета, что там, где он парит без труда, окромя его, ну, может, еще нескольких таких же, никого и нет более.

Лошадь свою холит и лелеет, овсом кормит отборным и свежим, попробуй что другое предложи – убьет сразу. Для нее в хозяйском доме особый загон приготовлен. И надежные люди за нею ходят, проверенные. В седле человек этот сидит так, будто в нем и родился. Говорит скупо, отрывистыми фразами, а не витиевато, как принято в Каффе, а то и вовсе не говорит, лишь глазами зыркнет молча, и все тотчас исполнять бросаются.

Хозяин к нему расположен так, что не дай боже, чем не угодить. В своем краю приятель его, видать, привык к беспрекословному подчинению, своеволия никак не терпит. Суровый. Жалости ни к кому не знает. Не дай боже с таким схлестнуться по глупости. При этих словах Этул всегда ежился, видимо на себе гнев гостя и впрямь испытать уже успел. Вот для такого человека Юн и был предназначен хозяином.

– Не знаю, парень, зачем ему понадобился такой дурень, как ты, но поверь мне на слово, мессер Горан купил тебя для него. – Этул уважительно называл хозяина на италийский манер, желая подмазаться, тот ничего не имел против, но все одно относился к надсмотрщику пренебрежительно, впрочем, как и ко всем в доме.

– Верно ли он поступил, не знаю, но не повезло тебе, это уж точно. Избави Бог, прислуживать подобному человеку. Он же одним ударом кулака лошадь с ног валит, а уж тебя-то, червяка тощего, щелчком перешибет. А потому запоминай науку и не благодари – когда он глядеть на тебя станет, не дай бог тебе рот открыть и поперёк чего сказать! Все вместе тогда погорим! Ведь на тот свет отправит! И не гляди на меня так, звереныш мерзкий! Для тебя же лучше будет, если покоришься, а то сжуют тебя и кости в канаву выплюнут, не поморщатся.

Такие разговоры день ото дня становились все чаще, зловещие истории о новом хозяине множились, и Юн, вопреки воле, с ужасом ждал его приезда. Бежать он более не умел, связали его знатно, он ослаб от голода и уже не надеялся на счастливый исход своей жизни. Поэтому, когда его в неурочный час грубо выволокли из ямы и потащили в дом, понял, что страшное время, наконец, наступило.

Будущий хозяин оказался именно таким, как говорил Этул. Тот и не выдумал, поди, ничего, а наизворот, сокрыл больше!

Юн тогда медленно поднял голову, осторожно разглядывая стоящего перед ним человека. И невольно втянул носом его особый запах. От того пахло морем, видать окунулся недавно, сквозь морской дух с трудом пробивался слабый, едва слышный запах пота и дороги. Очень долгой и опасной дороги. Многодневной. Трудной. Но привычной. А еще поперек все этого ложился густым туманом лошадиный дух, как бывает, когда человек многие дни проводит в седле, без возможности эту самую лошадь сменить. Или без желания такое сделать. Стало быть, и впрямь, лошадь свою этот человек любит более других существ, его окружающих. Что ж, и то хорошо. Видать, хоть какие-то добрые чувства ему знакомы.

Очень крепкий, мощный, громкоголосый, с яркими зелеными глазами на едва тронутом ранним загаром лице, гость производил впечатление высоким ростом и резкими движениями. Когда стальные руки потянулись к лицу, Юн напрягся, привычно ожидая боли, но жесткие шершавые ладони на удивление мягко сжали его подбородок и скорее поддерживали голову, чем давили. Но, едва Юн, не осознавая себя, попытался привычно отбиться, как получил такой болезненный удар по ладоням, что едва сдержал крик.

Когда гость заставил глядеть ему в глаза, то в их глубине Юн заметил какое-то движение, там словно бы бился огонь, и этот огонь вдруг увиделся ему теплым, согревающим, что поразило, хотя юноша понимал – он обманывает себя, надеясь на человечность будущего хозяина, которой, вернее всего, не будет.

Ничего уже больше не будет хорошего в его жизни: ни задушевных бесед с господином Линем, ни доброго, мягкого отношения китайца, ни интересных его речей. Старик умер, а вместе с ним умерла и надежда, что помогала выживать в полоне. Надежда на то, что в один прекрасный день, Юн получит свободу и сможет вернуться домой. Куда? Он и сам не помнил точно, где его дом, откуда он родом. Знал твердо он лишь свое прежнее имя. Да и то, потому что часто вспоминал голос матушки, нежную ласку и тепло ее рук, которые упрямо сохранял в душе. Картину гибели родителей он давно запретил себе помнить, и в итоге она ушла от него в глубины памяти, растворившись в ней, как в омуте. Без следа.

Этул вновь пришел, ступая тяжело, задел ногой, будто бы случайно, и брезгливо бросил на пол старый соломенный тюфяк, влажный и воняющий гнилой шерстью. Но Юн все одно переполз на него с пола. Это было много лучше, чем холодная земля ямы, к которой он привык за столько дней. А еще ему освободили руки, и он с радостью подложил ладонь