Секретный курьер - Александр Гефтер

больших коробках, паюсная икра, масленки со сливочным маслом, винегреты и майонезы. Между каждыми двумя приборами — потная бутылка «белой головки» и бутылка вина. Несколько бутылок сладкого для дам. В углу, в ведрах, шампанское.

Келлер стоял подле Влади, пока рассаживались дамы.

— Вот так штука, гляди, что выкатил Порфирыч! Это после нашей варено-соленой кеты! Вот это харч так харч, — сказал он ему.

— Агафонов, ты с Верой сидишь. Здесь, между полковником и Нэсси, — крикнул через стол Порфиров. — Келлер, ты с Натальей Петровной, ты любишь блондинок, кажется.

И Порфиров продолжал выкликать имена своим веселым голосом.

Оркестр заиграл из «Травиаты»: «Нальемте, нальемте бокалы полней». Теперь из другой комнаты звуки инструментов были мягче и не так оглушительны.

Келлер выпил две рюмки водки подряд. Приятный теплый ток струился по телу.

«Что же, прав Порфирыч, — подумалось ему, — иногда следует встряхнуться, не думать об этой катастрофе и забыться немного».

— Ваше здоровье, — обратился он к соседке, чуть-чуть наклонясь к ее свежим молочным плечам, от которых пахло чем-то необыкновенно приятным.

Боб вставил монокль и потянулся за куском жирной розовой семги.

— Есаул, — сказал он громко, стараясь поддеть вилкой скользкий кусок, — что сей сон означает? Такое пиршество, можно сказать, но без видимой причины. «Открой мне тайну, не бойся меня!» — пропел он не без приятности.

— Все будет сказано, когда придет время. А впрочем, можно и сейчас. Господа! — крикнул он, встав и взяв бокал. Ордена колебались на его груди, особенно «Владимир» четвертой с мечами. — Скажи, чтобы перестали, — махнул он вестовому в сторону оркестра. — Господа, происходит странная, удивительная вещь. Расстаться настало нам время. Я уезжаю в неизвестном направлении и неизвестно когда. Может быть, в эту ночь, в тот миг, может быть, когда вы еще будете пить за этим столом и пожелаете мне счастливого пути с бокалом в руке. Может быть, это будет завтра, не знаю, но это будет скоро. О том, куда я еду, вы, конечно, меня не спросите. И вот, я собрал вас из всех моих друзей, потому что вас еще не забрали.

— Браво! — веско сказал Боб и взял себе еще семги.

— Быть может, мы видимся в последний раз. Вы мне милы все, и мне грустно думать об этом. Расставаясь с вами, быть может на время, а быть может, я повторяю, навсегда, я хотел бы унести в своем сердце воспоминание о вашей улыбке, а не о слезах, о вашем смехе, а не о страдании. Посему — будем пить, донде-же ударит час, когда вместить зелья сего не сможем. Сегодня, контрабандой, мы раскроем дверь в покой недавнего прошлого. И вот, — он повернулся к оркестру, — пусть играет музыка, как раньше на наших славных казачьих пирах, пусть слышатся песни и женский смех, пусть в глазах наших дам появится прежнее выражение, кокетливое и покоряющее, и пусть, наконец, мы все почувствуем себя в этот вечер свободными от надзора и подозрений, свободными людьми! Никто не знает, что будет завтра, даже раньше, чем завтра. Я верю в своих казаков, но… Будем есть, будем пить, будем веселиться. За женщин, за милых женщин, любивших нас!

Он высоко поднял бокал и, смотря прямо в глаза Ляли, подруги Боба, выпил его сразу и бросил оземь.

Ляля вздрогнула и отвела в сторону зеленые, под темными ресницами, глаза. Она любила Боба, но и Порфирыч был ей мил. Когда же он пил, она его боялась и жалась к Бобу.

— Он куда? — спросил старший Егоров Келлера. — К Колчаку?

— Да, кажется, — ответил Келлер, — но раньше на юг.

— Коля! — с двумя ударениями на этом слове крикнул ему Агафонов. — В четверг!

Келлер невольно вздрогнул. Не страшно было уезжать, а грустно оставить Ли, друзей, огромный любимый город. Он выпил одним глотком большую рюмку.

— За ваше здоровье, — обратился он к молочным плечам, — хотя у вас его и так много.

У него кружилась голова, стало тянуть тело соседки. Агафонов так порывисто поднялся с места, что опрокинул стул. Он был уже несколько пьян.

— Господа, я хочу сказать два слова. Я пью за борьбу, за смелость и силу. Скоро мы разлетимся во все стороны вольными пташками, куда каждый найдет лучшим. Кто на север, кто на юг, кто на восток, по широкой дороге, по снегам, по пыли, по грязи. Вот ты только, — он указал на Боба, — ты не пойдешь, нет! Ты в министерство хочешь. О, их будет много, этих министерств, больше, чем нужно. Но вижу твой жребий на ясном челе, — Агафонов выставил вперед палец, указывая Бобу на его лоб. — Повесят тебя, дорогой, повесят, — добавил он неожиданно добродушно, — увидишь: повесят.

И вдруг закричал зверским голосом:

— Если кто любит свою родину, тот идет за нее умирать не моргнув глазом. Оставь, Вера, что ты меня тянешь за ногу! Думаешь, я боюсь кого-нибудь на свете? Не щадить врага, если попадется в руки! Мы припомним им потопленные баржи с заложниками. Припомним, — сказал он злорадным шепотом. — А пока выпьем!

Он сел.

— Коля, твое здоровье, милый друг! Ты мне друг? Да? Неизвестно, что будет завтра, но ты не бойсь. Будет интересно, правда? Ну вот и все пока, на первое время хватит, а там видно будет.

Владя, сидевший по другую сторону блондинки и выпивший уже чайный стакан водки, припал губами к ее плечу.

Блондинка закинула назад голову и тихо вздрагивала.

Боб налил ликеру в розовую Лялину ладонь и пил его оттуда.

Корнет-а-пистон, рыдая, выводил: «Пожалей же меня, дорогая». Егоров-младший все не мог отделить ножом гусиную ногу от сухожилия.

Порфирыч успевал повсюду. Он только что вернулся из спальни, куда повели Михаила Агафонова, которому было нехорошо. Пришлось положить компресс на голову.

Порфирычу очень хотелось бы поговорить на прощание с Лялей, но ясно было, что это не выйдет. Она была слишком занята Бобом.

Келлер думал:

«Вот здесь из всего общества, быть может, я да Порфирыч не имеем греховных помыслов. Я из-за Ли, а он оттого, что любит эту изящную порочную девочку».

Но он был неправ. Если б Владя не поспешил с блондинкой, то теперь он сам бы целовал ее плечи и открытую спину.

«Ты погибнешь!» — послышался ему голосок Ли.

«Да это какой-то шабаш получается или пир во время чумы! Значит, так нужно. Не буду думать о том, что предстоит. А предстоят „номера». Наверное».

Рядом с женой Боба, Нэсси, сидел Назараки и говорил ей ее судьбу. Нэсси, очень хорошенькая, стройная англичанка, смотрела на него через плечо и, протянув тоненькую руку,