Секретный курьер - Александр Гефтер

— Вы будете два раза замужем, — говорил Назараки профессорским тоном. — Ваш первый муж погибнет насильственной смертью.

— Это и по Агафонову так выходит, — отозвался Боб, отрываясь от Лялиной ладони. — Постараемся в таком случае взять, что возможно, от жизни.

Он взял в ладони маленькое лицо Ляли и приник к ее темно-красным губам.

— Неужели вас оставляет это совершенно хладнокровной? — спросил Назараки Нэсси.

Нэсси посмотрела на него, недоуменно мигая золотыми пушистыми ресницами.

— Послушайте, господин старший лейтенант, вы наивны невероятно. Боб знает, что у меня есть любовник. Мало того, он сам мне его выбрал. Мы просто не врем друг другу, как это делают другие, вот и все.

Келлер перешел в соседнюю комнату, куда скрылся сделавший ему знак Агафонов.

— Коленька, друг милый, — сказал он радостно Келлеру. — Итак, моя дорогая! Поедем господами. Повезет одна личность, русский финн. Едем до Белоострова, там высаживаемся, затем через Сестру-реку и Райайоки. Словом, все — как было условлено. Один чемодан, не больше, но, конечно, возьми в него всякого добра побольше. Не забудь документик, это для финнов. Понимаешь? Это я на всякий случай для конспирации тебя вызвал. Пойдем, брат, выпьем для храбрости.

Он обнял Келлера за талию, и оба перешли в столовую.

Несмотря на огромное количество выпитого, Агафонов был на вид совершенно трезв. Только стальные глаза блестели больше обыкновенного.

За пять минут, что Келлер отсутствовал, эта комната приняла совсем иной вид. Полковник Клименков спал, сидя на стуле, и его лицо было таким же измученным и грустным, как во время бодрствования. Владя спал на кресле, которое братья Егоровы подтащили к роялю и, задрав длинные Владины ноги, били ими по клавишам. Владя не просыпался, равнодушный к музыке, к блондинке и ко всему на свете.

Назараки стоял на коленях у Нэссиного стула и, положив ей на грудь голову, обнял ее своими смуглыми руками за талию.

Вера и блондинка сидели обнявшись и целовались. У обеих горели глаза.

Боб танцевал с Лялей в большом зале под звуки вальса «Осенний сон».

— Ты веришь? — спросил Келлер Агафонова. — Ты веришь, что что-нибудь выйдет? Только не говори, ради Бога, про англичан и вообще про союзников. Я об этом всем уже передумал, и у меня свое мнение. Ты знаешь, я боюсь, Борис, я боюсь, что мы не финны. Слушай, у меня есть один приятель, финн. Художник. Зовут его Грига. Это Григорий по-нашему. — Язык у Келлера как будто немного заплетался, но он преодолел себя и продолжал гладко. — Вот этот Грига и еще два его приятеля пошли на лыжах на присоединение к Маннергейму. Их разделяло расстояние в 150 верст. Они прошли на лыжах его в шесть часов. Вот. У них была одна винтовка на троих. Но у каждого, — произнес Келлер торжественно и раздельно, — был пукко. Ты знаешь, что это такое — пукко?

— Нет, — сказал Агафонов с интересом.

— Пукко — это финский нож, небольшой, но необычайно острый. Его носят в кожаном футляре на поясном ремешке сзади. Они ловко им работают. Вот, главным образом на свой пукко они и рассчитывали, когда пробивались к Маннергейму.

— Мы купим себе пукко, — сказал Борис, воодушевившись. — Впрочем, это чепуха. Наган, понимаешь, Наган! Самое слово… Выпьем, дорогая!

Он налил водки в винные бокалы.

— И потом, — продолжал Келлер, волнуясь, — я себе совершенно не представляю, как это сорганизуется и кто будет организатором. Понимаешь, какой-то заколдованный круг, сумасшедший дом. Не могу схватить. Но инстинкта, инстинкта к организации нет. Вот в чем дело. Финны…

— Брось, брось к черту! — крикнул Агафонов. — Что, ты думаешь, что люди не одинаковы все? Ты думаешь, что если он сейчас пьян (он указал на Владю), то, когда ударит час, он своего дела не сделает? Все, все, понимаешь, герои, трусы, подлецы и великие люди, все едят, пьют, спят, блюют и зарятся на женщин. Люди узнаются з тот момент, когда они жертвуют собой. Понимаешь? И вот-то она ему и сказала. Не все могут жертвовать собой. Это начинается тогда, когда кончается фраза. Ты ведь сам рассказывал, как вел себя Владя на подводной лодке. Кроми его любит. А ведь Кроми — это патент. Не так ли? А хочешь, я тебе скажу, что у тебя? Хочешь? Если нет, не скажу.

— Скажи, — тихо произнес Келлер.

— Ты жалеешь свою женщину. Правда? Угадал. Тебе бабу жаль здесь оставить. А мне Веру хоть и жаль оставить, хороша она, но я ее оставлю, если даже буду знать, что она погибнет. У тебя дух другой. Ты вовсе даже не трус и выпить не дурак, но у тебя связанное сердце. У меня — нет.

Агафонов с треском потянулся.

— Воображаю, какое у тебя прощание с ней будет!

— Я уже простился с ней, — тихо сказал Келлер.

— И у меня не баба, а любимый друг.

— Нну, пошел, — загнусавил Агафонов, — что ты предо мной притворяешься? Брось, дорогая! Верка, домой пора, будет лизаться.

Келлер встал.

— К тебе, значит, надо. А в котором часу?

— В семь. Пить завтра не будем. Прощевай. Келлер простился с Порфирычем. Сентиментальный хозяин прослезился, обнимая его:

— Когда увидимся? Где? Будем ли живы? Никто, как Бог. Будь здоров!

И он, еще раз обняв Келлера, ясно и твердо пожал ему руку.

Музыканты расходились. Боб вынул сторублевку и передал ее дирижеру. «На оркестр», — сказал он ему, важно и небрежно. Келлер поцеловал руку Ляли. И вдруг почувствовал, что это бедное, сбившееся с пути существо на самом деле прелестное, совсем не жалко, а скорее — трогательно.

— Можно вас поцеловать? — спросил он просто. И, целуя ее теплые и влажные губы, он почувствовал, что никогда больше не увидит ее.

На улице было сыро и тихо. Неясно темнела конная статуя Николая Николаевича Старшего. Прохожих не было видно. По-видимому, никто не следил за домом.

Глава IV

Через несколько дней Келлер звонил рано, в 7 часов, у большой дубовой двери барского дома на Сергиевской.

Открыла пожилая прислуга, полная и, должно быть, в молодости красивая. Досталась она Агафонову в придачу вместе с квартирой, которую уступили ему бежавшие месяц тому назад за границу хозяева.

Стены просторной и очень высокой передней были затянуты темно-красным сукном, такого же цвета бобрик покрывал пол. Слоновая ступня, служившая вместилищем для тростей и зонтиков, была пуста, на длинной вешалке, на которой могло поместиться десятка два шинелей и шуб, висело теперь лишь два пальто, но на стуле лежало брошенное дамское меховое манто с горностаевым воротником.