Времена года - Вера Федоровна Панова

– А, вот она, сестренка! – сказал он. – А я думаю – где ж она девалась… Покажись. Ничего Ленька сестренку подшиб, разбирается хлопец… – Дорофея застыла перед ним, пламенно краснея. – Ты вот что, сестренка, взяла бы да пол помыла, я тебе ведерко дам, только тряпку пошукай, тряпки нет у меня… Садись-ка! – Дорофея села. – Сиди, нигде не девайся, я схожу за ведерком.

Он ушел, и долго его не было, потом вернулся, бормоча:

– Что ты скажешь, было и нет, не иначе – хлопцы утащили на паровоз… У фершалицы спроси, – он мотнул головой в сторону сапог, торчавших с полки; за сапогами была запертая дверь. – Фершалица там едет, у нее ведро, брат, белой эмали! Скажешь – на подержанье, вымоем и отдадим, мол.

– Лучше вы сами, – сказала Дорофея.

– Я у нее и так с утра до вечера все прошу, – сказал дядька. – Другого у нас с ней и разговора не бывает. Свечку вон дала, а то бы и посветить нечем. Скажешь вежливо – извиняюсь, мол, пожалуйста. Она, брат, с перцем, фершалица.

Дорофея прошла под сапогами и вошла в соседнее отделение. Там было чисто, пахло лекарством; на окне висела белая занавесочка. У занавешенного окна лежал человек с толсто забинтованной головой. Под ним был тюфяк и простыня, а сверху пушистое одеяло. Напротив сидела и свертывала бинт та самая молодая женщина в белом халате, которая давеча покупала у Дорофеи молоко. И тот самый голубой чайник стоял на столике.

– Вы ко мне? – спросила женщина.

Она была первым человеком, который сказал Дорофее «вы».

Дорофея постыдилась так сразу взять и сказать: «Дайте ведро». Она кивнула на мужчину и спросила:

– Раненый?

– Говорите тише, – приказала женщина. – Тяжело раненный.

– Поправится, бог даст, – сказала Дорофея, глядя на серый нос и серые каменные веки раненого.

– Ему операция нужна, – сказала женщина. – Дорога для него мучительна, а мы тащимся…

Она говорила еле слышно и строго, но было видно, что она рада новому человеку и разговору.

– Еще хорошо, что едем без происшествий, ведь тут бандиты кругом.

– Чужой или сродник вам? – спросила Дорофея.

– Командир нашего полка, – ответила женшина.

Раненый приподнял веки при этих словах и шевельнул губами.

– Товарищ фельдшер! – позвал он хрипло. – Вы тут?

Женщина стремительно склонилась к нему.

– Пить!

Она налила из чайника в кружку, приподняла раненого, ловко подсунув ему руку под плечи, и поднесла кружку к свинцовым, отчетливо вырезанным губам. Он толкнул кружку, молоко потекло по одеялу.

– Арестовать велю за эти штуки! – сказал он. – Ты зверь!

– Можешь хоть расстрелять, – сказала она молящим, задыхающимся голосом. – Я не буду твоим убийцей.

– Она не понимает! – пожаловался он Дорофее. – Я на этой бабьей диете ослаб хуже маленького… Тебе был приказ купить на станции!

– Жизнь моя! – сказала женщина, падая на колени. – Не говори об этом, тебе же нельзя волноваться!

– Ну, прошу тебя! – сказал раненый. – Ну, умоляю! Маруся! Ну, немножко! Глоточек! У меня, вот увидишь, совсем другой будет аппетит!

– Да ненаглядный же ты мой! – по-голубиному стонала женщина, гладя и сжимая его руки. – Да как же я смею, когда доктор запретил! Да лучше я в лоб себе пулю пущу, мой единственный, мой герой, мое счастье! Да не терзай же себя, да посмотри же на меня… – И зашептала, положив голову ему на руки. Голова была белокурая, чисто-чисто вымытая, с тонким пробором от лба до худенького затылка; косы уложены в два венца… Молоденький румяный боец с винтовкой приоткрыл дверь, яркими голубыми глазами серьезно посмотрел на раненого, на фельдшерицу, на Дорофею – закрыл дверь без стука. Дорофея, пятясь, выскользнула в другую дверь.

– Не дала? – встретил ее дядька с желтыми бровями. – Буржуазная сущность, вот что я тебе скажу! Бинты на спиртовке варит, чистый денатурат жгет… Жизнь!

– Дайте скребок, если есть, – сказала Дорофея. – Я скребком приберу, а то ступить гадко.

«Ох, вот это любовь! – думала она, скребя грязный пол. – Какие слова!.. Ох, хотя бы он поправился, а то как же она без него?..»

Солнце ушло за лес. Стало быстро темнеть в вагоне. Дорофея, прибрав по возможности, постояла у окна, поглядела сквозь тонкое морозное кружево, как бегут мимо сосны да столбы. Поезд пошел медленнее и остановился, заскрежетав железом. По обе стороны было все то же – сугробы, сосны… Близко скрипел под ногами снег, разговаривали люди. Дядька с желтыми бровями прошел по проходу, горбя узкую спину.

– Дядя, это станция? – спросила Дорофея.

– Сиди, сиди… – пробормотал он на ходу. – Сиди, не вылазь, никакая не станция, вот я его на паровозе пошукаю…

Он ушел, и сейчас же явился, сатаны чернее, Ленька Куприянов. Громко потянул носом и стал топать ногами, сбивая снег с валенок.

– Красный сигнал, – пояснил он. – Постоять придется… Перерыв, значит, на вечерю. Даешь молока, хозяйка! – И обнял ее.

Не то застеснялся, не то оробел, оставшись с нею вдвоем, с глазу на глаз, в сумерках, и, чтобы скрыть стеснение, говорил развязно и обнял развязно. Но она решила твердо, что все будет так, как захочет она, и не будет никакого безобразия.

– Зажги свечку, умойся, – сказала она, – Как будешь есть впотьмах и такими руками? Учили тебя чему-нибудь?

Он как будто удивился, но сходил вымыл лицо и руки и зажег фонарь, как она велела. Выложил из карманов кусок сала в тряпке, ломоть ржаного хлеба, слипшийся комом, как сырая глина, складной нож и, севши к столику, смотрел, как она хозяйничает. «Скажи пожалуйста!» – сказал он, когда она достала свою буханку. В боковом, тусклом свете фонаря очень красивым было его умытое лицо и красиво блестели глаза.

– Хорошо твой хлеб пахнет, – сказал он и вздохнул.

– Ешь, – сказала она с невольной робкой лаской.

– И ты. Вместе.

Она присела напротив и, потупясь, деликатно откусила кусочек. Первая их вечеря! Сейчас, когда он опять стал белолицым и прекрасным, и в этой близости – почти семья! – она почувствовала прежнее смятение, ее прохватывал озноб, губы сохли и раскрывались, чтобы глотнуть воздуха… Ленькины колени прикасались к ее коленям, она слабо отодвинулась, и снова эти твердые мужские колени настигли ее… С ужасом взглянула она в его блестящие глаза: смотрит, не ест! Опять сейчас обнимет… Неизвестные мужчины прошли мимо их закутка, словно не заметив их, это было страшно. А страшнее всего была ее собственная слабость и эти блестящие глаза под прямыми бровями.

– Подожди! – жарко шептала она, когда он пересел к ней и обнял с силой. – Подожди, да подожди…

Она не сразу поняла, что