Времена года - Вера Федоровна Панова

налетай!» Вдоль ряда шел оборванец с щетинистой мордой; держал перед собой, встряхивая, красную юбку. Не юбка – диво, шелк на солнце переливался и пылал – глазам больно; по подолу оборки с зубчиками – не иначе, вытряхнули эту красоту из сундука у старорежимной барыни. Сразу женские руки протянулись, ухватили юбку. «Если никто не купит, – подумала Дорофея, – я возьму за буханку». Чумазый вдруг оторвался от бутылки и сказал обрадованно:

– Да не может быть! Та самая!

Она повернулась к нему и узнала. Сердце рванулось, заколотило в буханку… «Да нет, быть не может. Обозналась… Да неужто!»

– Ей-богу, она! – протяжно повторил он. Черной рукой сдвинул платок с лица Дорофеи, освобождая подбородок, – рука коснулась ее щеки, по спине Дорофеи, под теплынью кожуха, рассыпался мороз… – Закуталась, что и не узнать, и думал – тетка какая-то… Мы же знакомые, помнишь?

Он, точно он. Ошибки нету: это он, которого она полюбила. Почему он черный такой, ровно из трубы вылез… И все равно ей почудилось, что в морозном воздухе пронесся тот медовый запах луга…

– Это, знаешь, неспроста, – сказал он, не сводя с нее глаз. – Это обязательно что-нибудь означает…

– Не пойму, что говоришь, – ответила она в смятении.

(Что-то отвечать надо же.)

– …что мы опять встретились. Судьба, значит! Ты как думаешь?

– Мало ли с кем встречаешься, – сказала она, – ничего тут такого нет.

(Так полагалось себя держать, когда вяжется чужой парень. На всякий разговор – свои законы.)

– Да ты меня не узнаешь, верно! – сказал он. – Помнишь – летом – поезд шел, а ты косила. Ну-ка, вспомни! – И сорвал с головы буденовку. Русая волна заискрилась на солнце золотыми искорками – близко, хоть руку протяни и тронь. Красуясь, парень тряхнул головой. «Привычный заманивать», – подумала Дорофея, и лютая ревность затемнила ей весь белый свет.

Подошел красноармеец, велел налить ему молока в фляжку. Чумазый не отходил, стоял рядом и все говорил про судьбу. Дорофея сказала законные слова:

– Нам это ухажерство известно. Ты мне торговать мешаешь, понял? Допивай и отдавай бутылку.

Он послушно допил, вытер рот рукой, размазав копоть по щеке, и сказал задумчиво:

– Так поедем, красивая, со мной?

– Конечно, вот сейчас! – отозвалась она. Взглянула на паровоз, попыхивающий розовым дымом, и подумала: «А если поехать?»

– Ну, что тебе тут! – сказал он. – Коров доить, молоком торговать… Муж есть?

Он спросил серьезно, как о деле.

И, вдруг забыв все законы, она ответила беспомощно:

– Нету…

– Тогда в чем дело? А?

Да, вот мне так страшно, что вся окоченела сразу, будто я голая на морозе, а он ведь шутки шутит: пустопорожний разговор – пошутим и разойдемся. Он уедет, а мне вспоминать…

– Ты, должно быть, пьяный напился, – сказала она.

– Эх, – сказал он, – живем один раз, сегодня я есть, завтра меня нет… Устрою по-буржуйски, в служебном вагоне.

Впереди, в голове поезда, крикнули: «Ленька!» Из тендера высунулся другой чумазый, заорал: «Куприянов!» «Его зовут», – почувствовала Дорофея.

«Уж больше не встречу», – подумала она.

Ей представилось, как она в чужих санях едет домой по длинной белой дороге, где каждая сосенка знакома наизусть, рядом едут соседки и говорят о красной юбке, а позади пустая станция, поезд ушел…

– Ну, так как же? Последний раз спрашиваю.

– Интересно: зачем это я поеду с тобой?

– Как зачем? Счастья искать.

– Ты мне, что ли, пособишь найти счастье?

– А что, пособлю. Не надеешься на меня? Напрасно.

– Куприянов!! – кричат опять.

– Видишь, – сказал парень, – без меня и поезд не пойдет, а ты не надеешься. – Он твердо взял ее за руку. – Поехали!

Паровоз сильно зашипел.

– Ну! – сказал парень и повел Дорофею.

И она пошла, прижимая к себе корзину, смеясь и не веря, что поедет с ним. Опомнилась в вагоне. Поезд шел, стучали колеса, за морозным окном мелькали и мелькали, одна как другая, сосны, ни одного человека рядом не было.

Ничего она не сделала особенного: доедет до ближней станции, сойдет и вернется домой.

И конец рисковой шутке.

Что она – вправду сбежала бог знает с кем?

Вот еще.

Сойдет и пересядет во встречный поезд, а то и пешком дойдет. Харчи есть: молоко, хлеб. Денег есть сколько-то…

Не скисло бы молоко: жарко в вагоне.

Куприянов закинул корзинку на верхнюю полку; Дорофея переставила вниз, под лавку: внизу прохладнее.

Она сняла рукавицы и спустила с плеч душную шаль. Кожух снимать не стоило: как будет остановка, она сойдет.

Она сидела на лавке, крепко сложив под грудью руки, глаза из-под низко повязанного пухового платка горели тревожно и озорно. Веселый холод бился в груди.

Потому что она знала, что это выдумки – насчет ближней станции; притворство, больше ничего. На черта ей ближняя станция. Поехала Дорофейка с Ленькой Куприяновым счастья искать. Ту-тууу! – легко и неспокойно кричит впереди паровоз. Надежда в его крике и устремление…

Соображай, Дорофея: это тебе не то что мечтать, на травке лежа. Там, на лугу, – видение было, как во сне: привиделось видение, махнуло рукой… А Ленька Куприянов – совсем другое, живой и страшный парень; пахнет железом и сманивает девок. Настороженная, вся, как еж, собравшись в комок, сидела Дорофея на лавке, ехала неизвестно куда… Ну, Ленька! Как же у нас будет дальше? Велел надеяться… Вот – понадеялась. Да не на тебя: на себя понадеялась. Чего там: глупей других, что ль, Дорофея? В случае чего – «будь здоров», и пошла за счастьем своей дорогой… Только держись, Дорофейка, чтоб не погибнуть нам с тобой по-глупому, как дуры гибнут.

Однако что ж так сидеть.

Дорофея вышла из тесной загородки, куда посадил ее Ленька, и огляделась.

С правой стороны узкого прохода была дверь, через которую она вошла в вагон, и с левой стороны – только сейчас она увидела – торчали наверху два страшенных заскорузлых сапога, перегораживая проход.

На крюках висела одежа – все рвань. Висел фонарь, и в нем желтая свечка.

И грязища, мои матушки.

Дорофея пошла направо и вышла в тамбур. Открыла дверь на площадку – грохот колес бросился ей навстречу вместе с ледяным ветром. На ледяном ветру стоял, докуривая закрутку, дядька в шинели, с пулеметной лентой через плечо. Не повертывая головы, невнимательно взглянул на Дорофею прижмуренным от махры и ветра, плачущим глазом… Она с усилием закрыла тяжелую дверь, которую ветер толкал на нее, и вернулась в вагон.

Ей навстречу двигался по проходу другой дядька, в старой железнодорожной тужурке и фуражке, с длинным желтым лицом, поросшим серой щетиной. Высоко на лбу, под козырьком фуражки, были