Времена года - Вера Федоровна Панова

это тоном ласкового снисхождения. Каждую получку она посылала ему часть своей зарплаты, и если получка задерживалась на день-два, она волновалась – как там Генечка, не сидит ли без денег. Ей постоянно казалось, что он недоедает, что у него, должно быть, прохудилась обувь и не на что купить новую…

Она ревниво оглядела его. Костюм еще совсем хороший, и новая рубашка, сиреневая, с дымчатой полоской.

– Тебе идет эта рубашка, – сказала она и пощупала шелк – искусственный или настоящий.

– Честное слово, – сказал он, – я только для того и заехал, чтобы посмотреть на тебя, на одну тебя, можешь быть уверена.

Да, к несчастью, он ни к кому не привязан, кроме нее.

– А выпить?.. Там, кажется, осталась вишневая наливка.

– Я пил шампанское и еще что-то.

– Где?

– У знакомого тут одного. Заехал, у него встреча…

– Весело было?

– Ну, что за весело. Так – посидели, покрутили патефон.

Ему никогда не было весело.

– Ты надолго?

– До понедельника. Хотел у этого типа – где я сейчас был – выяснить насчет одной работы.

– Опять?

– Что значит «опять»?

– Опять на новую работу?

– Ты посиди-ка в той дыре, где я сижу, – сказал он, повысив голос, – да отбарабань там четыре месяца!..

– Четыре месяца! Геня! Какие же это сроки…

– Да, конечно. Всю жизнь там просидеть.

Она сказала:

– Для того и сидят люди в таком месте, чтобы оно перестало быть дырой.

– Чего ж ты не сидела в дыре? Сбежала из дыры?

– Когда это было – тридцать лет назад.

– Какая разница!

– Громадная разница. Ты великолепно понимаешь. Если бы я жила там сейчас…

– Пожалуйста, живи, если хочешь. А я не хочу.

Она опустила голову. Все слова были сказаны в свое время, и всё как об стену горох.

Он сказал с прежней снисходительностью:

– Что мне с тобой делать? Только встретимся, ты сразу со своей агитацией.

Она испугалась, что он уйдет.

– Ну-ну. Расскажи, как живешь. Из твоих писем ничего не видно.

– А какая там жизнь. Лес да снег.

– Общежитие у вас, говорят, приличное.

– Муравейник… Я не в общежитии, на частной квартире. У главбуха, – сказал он с усмешечкой, – он бы не сдал, да есть дочка, как не сдать… У них и столуюсь. Ничего кормит дочка…

– Ну, прекрасно, – сказала она с тоской, – значит, в смысле быта все нормально. Товарищи есть?

– Товарищи… Каждый думает – как бы выдвинуться. С одним вроде подружился, излияния его слушал… Изливался, изливался, потом как разнес меня на собрании!

Ни одного слова понятного. Сидят мать и сын, и оба говорят по-русски, а она его не понимает, как будто он свалился с Марса и разговаривает на марсианском языке.

– Может, он разносил за дело?.. И знаешь – я, откровенно говоря, ничего не имею против того, чтобы ты тоже выдвинулся. Что значит в наше время выдвинуться? Заработать уважение общества…

– Опять двадцать пять. Приехал, называется, повидаться с матерью…

Громко позвала автомобильная сирена.

– Это за мной! Я и забыла… Выйди, скажи, что я не поеду… Нет, постой, я сама, ты простудишься без пальто!

Она вышла к водителю, поздравила его с Новым годом и сказала: «Извините, не могу поехать…»

На улице потеплело. Шел снег. Крыша Гениной машины уже побелела. При виде этой машины, стоявшей чуточку накренясь на мостовой, у Дорофеи возникла новая тревога.

– Геня, знаешь что – надо поставить машину во двор.

– Зачем? Ключ у меня.

– Вдруг уведут, тогда что?

– Не уведут. Ворота открывать – целое дело.

– Я открою.

– Да не стоит, мать. Ничего не случится. Я скоро поеду.

– Чья это машина?

– Директорская.

– Он разрешил взять?

– Без разрешения из гаража не выпустят.

– И он знает, что ты уехал за двести километров?

– А какое его дело?

– Если ему завтра понадобится машина?..

– Черт с ним, обойдется «эмкой». Такое хамло, ты бы видела…

Он лежал на ее постели, на покрывале и кружевных накидках, свесив ноги и закинув руки за голову.

– Вот когда шампанское начинает действовать…

– Постлать тебе постель? Разденься и спи. Ты устал.

– Нет, я так… – пробормотал он. – Я немножко…

Что-то еще надо сказать, о чем же она забыла ему сказать…

– Да! Геня!

– А?

– Тебя сегодня спрашивал Саша Любимов.

– Сашка? Что ему?

– Не знаю, просто спрашивал… Генечка, у тебя и там все кончено?

Он зевнул.

– Да нет, зачем же. Она – ничего… Беспокоится?

– Должно быть.

– Я сейчас к ней. По крайней мере без… нравоучений…

Он спал.

Она сидела возле него, сцепив пальцы на колене.

В спаленку падал свет из столовой. Полусумрак скрывал то, что было некрасиво в лице Геннадия, – невыразительность, равнодушие, распустившиеся во сне губы, капли пота над верхней губой… Дорофея видела только то, что красиво: прямой профиль и прямую линию бровей под высоким лбом, темно-русые волнистые пряди на подушке и большие веки, за которыми, казалось, скрываются умные и гордые глаза. И, горюя о нем, о его неустроенной жизни, она не могла не любоваться им.

В окраинной ночной тиши еле уловимо – скорее угадываешь ее, чем слышишь, – звучала музыка. У соседей включено радио. Люди празднуют. Праздник по всей родимой земле, музыка в домах и в эфире.

Глава вторая. Темная девка

В анкетах, в графе «социальное происхождение», Дорофея писала: «Крестьянка, середнячка».

«Место рождения: село Сараны».

Это в двенадцати километрах от железной дороги. Теперь там шоссе и ходит автобус, и есть телефон, и лекторий, и трансляция из Москвы и из области, а когда Дорофея была маленькая, даже школы не было. Иной раз вечером – уже темно в избе и велено спать – заиграет на улице гармонь, Дорофея спрыгивала с полатей, босиком перебегала впотьмах через избу, льнула к окошку. Из-за перегородки раздавался окрик матери:

– А ну, на место!

Дорофея нехотя взбиралась на полати. Лежала и слушала, как удаляется гармонь: тише, тише… И нет ничего. Тишина огромная, неподвижная. Все умертвила, приказала: не надейся, ничего не будет… Господи, господи, хоть бы случилось что-нибудь. Хоть бы волки повыли, что ли. Иногда они подходят к околице, воют; тогда мычит и мечется корова и овцы поднимают возню за стеной, во дворе… Да есть ли что на свете, кроме села Сараны? Или мы одни между землей и небом? Голос человечий, запой, закричи или хоть выругайся! Чтоб не так пустынно, не так скучно было Дорофее!

Но вот далеко, далеко, далеко – слышится или мерещится: тук-тук-тук… тук-тук-тук… Может, это сердчишко твое стучит? Нет! Вон опять: тук-тук-тук… – уже отчетливей и ближе. Это поезд