Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

в лучшую сторону изменилось и продовольственное снабжение. О щедрых пайках первого периода войны теперь вспоминали с умилением. Шутка ли, по тогдашним нормам только на одного солдата действующей армии полагалось три фунта хлеба, фунт мяса и полфунта сала. Вот уж действительно, ешь не хочу! В шестнадцатом году о подобном изобилии можно было только мечтать. Лишь по большим праздникам серьезно урезанная порция мяса поднималась до привычной фунтовой нормы. Иногда к ней прибавлялись еще и фунт подсолнечных семечек, одна селедка и полуфунтовая белая булка.

Другим откровением для вернувшегося из чужих краев Степана стало то, что стране так и не удалось достичь полного единения, необходимого для окончательной победы над врагом. И немалая доля вины в этом лежала на правящей династии. Царь так и не отважился ввести во всей империи военное положение. И результат не заставил себя ждать. Армия на передовой истекала кровью, в то время как в тылу практически беспрепятственно работали рестораны, кафешантаны и прочие увеселительные заведения. Гремела музыка, и лишь шампанское, по причине сухого закона, заменялось разносимым в чайниках спиртом. В карты и рулетку спускались огромные состояния, нажитые на военных поставках. С трибуны, превратившейся в настоящее гнездо оппозиционеров Государственной думы, постоянно неслись антиправительственные лозунги. А власть ничего не могла поделать! Царь Николай честно старался угодить всем, почти не прибегая к репрессивным мерам. Но подобная примиренческая позиция только распаляла страсти в обществе. Люди день ото дня все больше и больше убеждались в слабости и откровенном бессилии верховной власти. Россия стремительно скатывалась в пучину анархии.

Прибавьте к этому еще и практически полную вседозволенность отечественной прессы. Во многих газетах чуть ли не открытым текстом писалось о бездарных генералах и прямой измене, свившей себе прочное гнездо у трона империи Романовых. Будто бы всеми делами там заправляет не безвольный царь, а немка-царица в компании с разудалым хлыстом Гришкой Распутиным, около которых так и вьются многочисленные иностранные шпионы. Мокнувшие в окопах и бросаемые в бесплодные кровопролитные атаки простые солдаты внимательно слушали подобные сплетни. В бой идти они пока не отказывались. Но только – пока.

Согласно плану предстоящего наступления, 11-й армии генерала от кавалерии Сахарова отводилась вспомогательная роль. Ближайшей целью ей ставились прорыв линии неприятельской обороны и овладение городом Броды. Задачи всей 7-й пехотной дивизии и 26-го Могилевского пехотного полка в отдельности, естественно, были скромнее. К утру 3 июля 1916 года он занимал позиции в районе населенных пунктов Безымянный поселок и Злочевка, готовясь решительным ударом опрокинуть австрийцев и выйти к переправам на реке Липа. Однако в первый день наступления сделать это не удалось. Противник держался крепко, раз за разом отбивая все попытки прорвать его укрепления. Зато несомненный успех обозначился на другом участке фронта. Соседи справа – Екатеринбургский и Томский полки 10-й пехотной дивизии – сумели ворваться в австрийские окопы и взять много пленных. Выполнили поставленную перед ними задачу и 8-й армейский и 5-й Сибирский корпуса, в связи с чем противник повсеместно начал откатываться назад. Преследуя его, части 7-й пехотной дивизии вышли на северный берег реки Липа в районе деревни Голятин Дольний. Форсировать ее, впрочем, с ходу не удалось. Австрийская 46-я пехотная дивизия еще сохраняла способность к сопротивлению. Да и заранее подготовленная хорошо укрепленная вторая линия обороны немало ей в том способствовала. Поэтому и последующие бои отличались крайним ожесточением.

Степану особенно запомнилось отражение неожиданной австрийской контратаки в лесу возле деревни Голятин Горный. Тогда реальная угроза захвата нависла над орудиями приданной дивизии 7-й артиллерийской бригады. Цепи одетой в синие шинели неприятельской пехоты подходили все ближе, осыпая ездовых и заряжающих целым градом винтовочных и пулеметных пуль. И если бы не самоотверженность уцелевших артиллерийских номеров, сумевших в сумятице и неразберихе запрячь упирающихся и храпящих лошадей и вывезти орудия в тыл, то батарея наверняка была бы захвачена врагом.

Вообще, австрийцы превратили окрестности деревень Голятин Горный и Голятин Дольний в сильный укрепленный район. Взять его с наскока не удалось. Пришлось перегруппироваться и как следует подготовиться, после чего 8 июля начался решающий штурм. Сначала под покровом тьмы полковые саперы проделали проходы в проволочных заграждениях. Впрочем, близко подбираться к неприятельским окопам они не стали, дабы раньше срока не растревожить осиное гнездо. Оставшуюся колючую проволоку уже при свете дня смели огнем из легких артиллерийских орудий и одновременным подрывом заблаговременно заложенных пироксилиновых зарядов и мин системы Семенова. Затем в дело вступила матушка-пехота.

Выскочив по сигналу ротного из окопа, Степан, крепко сжимая винтовку с примкнутым штыком в руках, широкими шагами помчался вперед, стараясь ненароком не запутаться в беспорядочном хаосе разрушенных проволочных заграждений. Справа и слева от него мчались другие солдаты, оглашая окрестности громогласным «Ура!». Со стороны австрийских позиций по ним заполошно затакал пулемет, однако русский порыв было уже не остановить. В мгновение ока, долетев до вражеского бруствера, Степан соскочил внутрь и пошел работать, где штыком, где прикладом. Но недолго. Ошеломленные австрийцы, поняв, что дело проиграно, скоро начали поднимать руки и массово сдаваться в плен. Тут-то Степан и опять пригодился. Причем с совершенно неожиданной стороны.

– Воинцев! – подозвал его командир роты поручик Войцеховский. – Ты же, кажись, хохол?

– Так точно! Только – донской.

– Ну, это неважно. Иди сюда. Пленных надо допросить. А то я вашу мову хохлячью совсем не размовляю!

– А они что – русины?

– Похоже на то. А может, гуцулы. Не знаю, короче говоря. Сам разберешься.

Козырнув, Степан повесил винтовку на плечо и подошел к группе смуглолицых и черноусых австрийских пленных, почтительно снявших свои кепи перед Войцеховским.

– Здоровеньки булы! Откуда будете?

– С Голятина мы! – обрадованно откликнулся один из них, заслышав родную речь.

– Местные, что ли?

– Ни. С Закарпатья. Козак я.

– Что ты несешь?! Какой еще, к такой-то матери, казак?!

– Самый натуральный. Фамилие у меня такое. Василь Козак. А то – Козак Федир. Пидбережний, по-уличному. Есть еще и Иван. Биличак.

– Тю! А что ж вы с нами воюете?

– А вы что?

«Н-да, – продолжая допрос, про себя подумал Степан. – Вот уж действительно – Николай с Вильгельмом поругались, а мы стали виноваты».

Невзирая на успешно развивавшееся наступление, простым солдатам и впрямь порядком надоела кажущаяся бессмысленной война. Их дом был за тридевять земель отсюда, поэтому и умирать за считавшиеся номинально своими польские и прибалтийские земли никому откровенно не хотелось. Вот если бы ворог попер на саму Россию-матушку, тогда – да, другое дело. Оттого и родилась в окопах чрезвычайно популярная присказка: «До Курска (или Тамбова) немец, чай, не дойдет»! В придачу к подобным мыслям примешивались и устойчиво ходившие слухи об измене в высших кругах. Недаром в одной из солдатских песен