Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

Она пыталась обернуть все в шутку, однако не могла скрыть смущения и оттого начинала сердиться. Ей было неловко перед Просей. Нашел время для ухаживаний, лешак толстолобый, пошевелил бы мозгами! Ладно уж где-нибудь в другом месте, только не здесь, в Метелице, да еще в присутствии Проси.

Только она подумала так – в памяти всколыхнулось все, связанное с этим трехстеном, где они сейчас сидят, с отцовской хатой, с местом этим, этой землей – все близкое, родное до боли. Веселость ее мигом прошла.

– Засиделись мы, пора шевелиться.

– Да где ж там пора? – Прося обернулась к старым, отцовским еще ходикам с тяжелой гирей на цепочке. – Вон и одиннадцать не пробило.

– Останется время – потом…

Демид, видно, понял свою бестактность и шумно, заскрипев табуреткой, встал из-за стола.

– Я пойду курну пока.

Когда он вышел, Прося поинтересовалась:

– Это заместо старого шофера? Прошлый раз, помнится, другой приезжал.

– Сейчас на заводе их двое. Демид недавно у нас, Левенкова знакомый. Воевали они вместе, в лагере добрушском вместе были.

– Ага-а, вот оно как. А мужик он хорош, любота! Заметила, как он глазками-то стриг? Неравнодушный.

– Тоже скажешь… – нахмурилась Ксюша. – Просто дурь девать некуда.

– И то верно: на гулянку не попал, теперь вокруг пальца не обмотает, – хохотнула Прося. – А все-таки, может, есть чего меж вами?

– Ну что ты несешь? Опамятуй! Тут дохнуть некогда, а она… Тебя прямо не узнать.

– Эх, Ксюшенька, не все ж кукситься да слезами исходить. Вот ты приехала – и радость мне, душу хоть отведу. – И она опять принялась за свое, весело улыбаясь и поблескивая глазами: – Я к тому, что одной дохнуть некогда, а с хозяином совсем наоборот. И вправду, чего хоронить себя загодя? Девка ты в соку, да и за Артемкой строгий глаз нужен. По нынешним временам мужики в большой цене, особо не раскидывайся.

Все это Ксюша отлично понимала и знала, что у нее будет новая жизнь. Может, потому и уехала из Метелицы. Но сознаться себе в том, а тем более сказать вслух другому человеку, еще не могла. Не пришло время.

– Оставим, Прося. Оставим, – не потребовала, а как-то жалобно попросила Ксюша. – Давай о деле.

– Ну, как знаешь. Только мы уже не девочки-подлетки, отстыдились в свое время, надо рассуждать трезво. Сичас я…

Она прошла в горницу и вскоре вернулась с тугим свертком в руке. Сдвинув тарелки с края стола, развернула ситцевую косынку.

– Продала вот излишки, собрала кой-чего, думаю, на корову тебе хватит.

Прося аккуратно пересчитала деньги, свернула их трубочкой и передала Ксюше.

– Ты гляди, если это последние…

– Бери, бери, – замахала Прося руками, – выкручусь, мне нарядов не справлять. Я и так перед тобой в долгу по самую макушку.

– Скажешь тоже. Будто не родня мы.

– Родня, Ксюшенька, родней, а утроба у каждого своя – по отдельности. Оттого, что один сыт, у другого жиру не прибавится. Проживем, ничего, руки-ноги еще крепкие.

– Вот и ладно.

Ксюша встала, прошлась, разминая ноги, бесцельно потрогала теплую стенку печки, заглянула в горницу, потом в окно и, преодолевая желание войти в свою бывшую спальню, остановилась у дверей горницы. Уехала она отсюда еще летом, хотя и наведывалась в Метелицу по воскресеньям, но сейчас у нее было такое ощущение, точно с родной хатой прощается именно сегодня. Почему сегодня, она не могла понять, может, оттого, что собрала здесь и увозит последний урожай – следующий будет в Сосновке, – может, по другой какой причине, но это чувство прощания охватило ее всю – властно, до тоски, граничащей со слезами.

Ксюше хотелось войти в спальню – не в горницу, а именно в спальню – теплую и уютную, с тюлевыми занавесками на окне, самодельным платяным шкафом в углу, маленьким столиком у стенки, поближе к свету, и кроватью, широкой двухспальной кроватью с ребристыми металлическими спинками, увенчанными по углам блестящими шариками на узорных квадратах, которую ей купили перед замужеством. Это была ее спальня с тех пор, как она стала прятаться от старших братьев при переодевании; здесь она видела первые счастливые девичьи сны, здесь испытала томление и страх первой любви, сладость мужниных рук, услышала первый лепет Артемки. Здесь все было впервые. И безысходное горе тоже. Этот уголок в хате был для нее родным до каждой трещинки в потолке, до последней царапинки на стенах.

Она хотела войти в спальню, но приказала себе: «Не смей! Отдала – не твое. И нечего душу травить». А может быть, там теперь совсем по-другому. Тогда и вовсе заходить не стоит. И вообще, пора грузиться, дело делать, а то взбредет бабе в голову от безделья. «Глупости», – решила она, отрывая спину от дверного косяка.

Они посидели еще немного, обсуждая домашние дела и заботы. Демид – Ксюша видела в окно – прохаживался по саду, оглядывая деревья, баньку в углу, по-хозяйски трогая шаткий плетень. Он, чужой человек, смело мог ходить по всей усадьбе, поскольку Валет подох сразу после смерти деда Антипа, а другую собаку Прося еще не завела. «И хорошо сделала», – мелькнуло у Ксюши. Каково бы ей было: открывает калитку, а чужой пес не дает войти. Она даже плечами передернула. Вот заведет Прося собаку – и станет Ксюша этому дому совсем чужой.

– Как Максимка, не болеет? – спросила она, отвлекаясь от нерадостных мыслей.

– Пока слава богу. Только боюсь я.

– Чего боишься?

– Разве не слыхала? Хотя да, откуда ты могла узнать, еще и не хоронили. Один из братьев Лозинских помер, Юрка. Позавчера, уже в больнице, в Гомеле. Может, там и похоронят – не знаю.

– А что с ним, болел?

– Да и не болел, кажись. Зачах незаметно.

Юра Лозинский был одним из тех девяти мальчиков, которых брали немцы в свой госпиталь из детдома летом сорок второго. Двое из них умерли в начале сорок пятого, за два месяца до победы, теперь вот третий. Шестеро осталось, и среди них Максимка.

Такое известие не на шутку обеспокоило Ксюшу. Судьбы этих детей накрепко связаны с Тимофеем, и несчастье с любым из них не может не отразиться как на нем, так и на Просе, его жене. Каждому не станешь доказывать, что Тимофей ни в чем не виновен. Люди привыкли судить просто: раз посадили, значит, было за что, без тучи дождя не бывает. Ксюша не раз слышала подобное, да и сама рассуждала похоже. Но только когда это касалось кого-то другого, не ее брата: с ним, она твердо знала, вышла ошибка. Однако со всеми ошибок быть не может.

– Тимофею не