60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

что делалось бы в Берлине, если бы некий командир красной дивизии мог разглядывать его откуда-нибудь от Потсдама или Биркенберга? Какое счастье, Варт, что этого не может быть и никогда не будет! Никогда! Правда?

Глава XXXIV

Из дневника

17 сентября 1941 года.

Мама! Я хорошо знаю, что тебя давно нет со мной. Но сегодня мне так хотелось бы, чтобы мой обычный дневник превратился в письмо тебе… Я написала бы его, если бы ты была жива. Мне так горько, так тяжело, мама! Мне так неловко, когда товарищи хвалят мое поведение, когда говорят, что меня вместе с другими надо наградить… Разве в этом дело?

Вот я снова дома. Санитарка Люда Кожухова жарит картошку с салакой на загнетке печки. Шоферы за окном заводят машину и смеются, потому что не могут завести… Как можем мы смеяться, пока еще и «то» существует?

Меня здесь встретили очень радостно, по радость была самая обыкновенная: ну, точно я съездила из Ленинграда куда-то подальше, скажем в Сибирь, и вернулась. А у меня такое чувство, точно я побывала неведомо где. В другом, страшном мире. На злой и чужой планете, где все — не так. Может быть — в Дантовом аду…

Устала. Так устала, что не могу писать. Прости меня, мамочка!

19 сентября, пятница.

Значит, это было всего восемь дней назад. Одиннадцатого, в четверг, я узнала: четверо наших разведчиков под командой сержанта, такого Крупникова, идут к немцам в тыл. Идут — не впервые: у них там — «постоянная работа». Я раньше не верила, что действительно можно так, изо дня в день, перебираться через фронт, туда и обратно. Потом пришлось поверить: начхоз разведотряда как-то сердито сказал при мне: «Да ну его, этого Крупникова! Живет живмя у немцев в тылу, а вот кушать небось на мой камбуз является!» Он сказал это не в шутку, а совсем серьезно: у хозяйственников — своя психология. И тогда я поверила: «Кушать!»

У наших разведчиков за фронтом — особенное дело. Огромные морские пушки стреляют туда тяжелыми снарядами; каждый такой сто́ит очень дорого. А падают они «за глазами». Как узнать — каковы результаты стрельбы? Вот наши люди и выясняют это. Да и не только это.

Маленькие партии моряков переправлялись за фронт уже много раз. Потом признали, что следует с ними посылать туда медицинских работников: стало ясно, что мы порою бываем там очень нужны.

Первым сходил туда сам начальник нашего санотдела, старый врач-моряк. Это было очень правильно. Потом несколько раз ходил мой товарищ, фельдшер Боков; настоящий полноценный военнослужащий, он делал это с увлечением и с пользой. Но его только что ранило — в бою под Фабричной. Получилось, что на этот раз с Крупниковым послать некого; я же — не в счет; я — девушка…

Когда я узнала об этом, я так возмутилась! Одно из двух: или вообще не посылать женщин на фронт, или уж требовать от них столько же, сколько от всех. Не знаю, права ли я была, но я сейчас же позвонила и в госпиталь, и комсоргу Владюкову, и военкому, и в политотдел БУРа. Нач. госпиталя встал на дыбы: у него дочка в моем возрасте; он, видите ли, не может… Начальник разведки, кажется, тоже не очень обрадовался. Но в политотделе я попала на старшего политрука Балинского. Этот — понял мое настроение и вмешался в дело; благодаря ему наконец все наладилось. Вечером двенадцатого мы вышли.

Скажу по правде: поначалу Крупников смотрел на меня с сомнением, как сердитая нянюшка, которой навязали лишнего малыша. А вот теперь он говорит мне: «В следующий раз, Лепечева, пойду, — прямо на вас подам требование!» Я — так рада!

21 сентября.

Пропустила день: были раненые. Все труднее становится припоминать, что же случилось со мной между двенадцатым и семнадцатым числами. А ведь казалось, ни одной секунды нельзя будет вырубить из памяти даже топором. Неужели и все в жизни так же быстро забывается?

Прошли мы «туда» так просто и легко, как я совершенно не ожидала. Шли по лесу, и Крупников шепотом говорил, что мы еще «у нас». А потом, на точно такой же лужайке, он сказал, еще больше понизив голос: «Ну вот и пришли в его берлогу».

В «берлоге» стояли совершенно такие же, увешанные ягодами рябиновые деревья; так же пахло морозцем и болотом, так же капало с веток. Это, пожалуй, и было страшнее всего. Какая же это «берлога»? Это же наш лес, наше серое небо, наши стожки сена… Зачем же «они» тут?

В этом месте в тылу у них тянется на много километров громадное болото. На немецких картах, говорит Крупников, поперек него есть надпись: «Унвегзам» — «непроходимо». По его словам, прочитав такую надпись, ни один немец ни за какие деньги не сунется в эту топь: «Немец — человек бумажный, Лепечева. Имей это всегда в виду!»

На деле же в центральной части трясины есть довольно большой возвышенный островок. Он порос чудесным лесом, сух, каменист. Но дойти до него можно, только зная единственную узкую и извилистую тропку, ведущую через топь. Шаг в сторону — верная гибель. Тропки не знает даже большинство местных жителей. Костромич Крупников почему-то знает ее, точно сам ее проложил. Почему? На мой вопрос он загадочно пожал плечами: «Разведчик все знать должен!»

Во всяком случае — место для явки чудесное.

На островке есть шалашик-землянка: строили его, видимо, охотники либо ягодники, собирающие тут весной клюкву. Там меня и поместили с моим нехитрым медицинским багажом. Потом пообедали вместе со мною консервами. «Бездымная пища!» — сказал Петров, откупоривая банки, и я поняла, что это значит: да, мы действительно «у него в берлоге!»

Мне дали такой приказ: каждый из разведчиков — и Петров, и сам Крупников, и даже Сережа Лыжин (он — бывший студент-политехник; мы вспомнили даже, что год назад встретились с ним на первомайской демонстрации), когда бы они ни подошли в дальнейшем к дому, будут с последнего поворота тропы каркать по-вороньи. Негромко, но обязательно по семь раз кряду. Запросятся и будут ждать моего ответа.А я должна тоже семь раз легонько ударить палкой по пустому стволу, как дятел. Без этого они не двинутся с места.

—