60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

до войны был членом какой-то диверсантской группы. Эти люди убили маму, мою маму. Умерший моряк незадолго до своей гибели написал подробное признание, но почему-то — я даже не поняла в точности, почему именно? — не передал его никому, а спрятал в углубление в прикладе своего автомата. Этот автомат, номер 443721, пропал еще до гибели его хозяина; его случайно обменяли. А вторично записать свои показания он не успел и погиб. Перед смертью, чувствуя, что слабеет, он очень волновался, умолял сообщить мне о его признании и отыскать по номеру пропавший автомат.

Мы долго говорили со Львом Николаевичем… Очень тяжело сложилось все это! Становится жутко и от маминой страшной судьбы, и оттого, что стоит за ее гибелью.

Конечно, надежды этого человека, если он говорил даже правду, бессмысленны. Кто знает, что могло с тех пор случиться с его автоматом; куда он попал? Лев Николаевич думает, что скорее по фамилии «Худолеев» и по его довоенной работе — «шофер», узнают, у кого был перед войной такой водитель машины, и с этого начнут разматывать нить.

Так оно, вероятно, и будет. Я все это понимаю. И, тем не менее, вот уже вторые сутки не могу отделаться от назойливого желания проверять номера всех автоматов, которые попадаются мне на глаза.

Да что — я! Наши санитарки и врачи, которым все это стало от меня же известно, тоже останавливают каждого встречного бойца, удивляя их странным интересом к их оружию. Очень хороший человек Балинский, с которым я привыкла советоваться по всем своим делам, тот сразу же проверил все автоматы вокруг политотдела и штаба. Ну, и, конечно, ничего похожего.

Да, в конце концов, что может теперь измениться? Мамы моей уже нет; я это знала давно и без признания Худолеева. Важно другое: она не просто, не по нелепой случайности погибла, в чем меня убеждали некоторые наши соседи; она погибла, как солдат на посту, в борьбе с врагами нашей страны. Почему они нанесли удар именно по ней? Не знаю и, может быть, не узнаю никогда. Но, должно быть, она была им опасным противником, мама! Действительно, вот кем я должна гордиться: ею! И как ни тяжело мне было в первые минуты, теперь я чувствую себя гораздо спокойнее, чем все эти два года. Мамочка, мама! Чего бы я ни дала, чтобы спасти тебя в свое время!

Лев Николаевич провел у нас весь день до вечера. Мы много говорили с ним. Он очень доволен своей работой. По заданию редакции он летал с нашим гидросамолетом далеко, к самым Аландским островам, для связи с нашими парашютистами, которые там работают. Они спускались ночью на море у «энского», как теперь пишут в газетах острова. Стрелка́-радиста ранило; Льву Николаевичу пришлось из корреспондента превратиться в бойца и на резиновой шлюпке плыть до берега и обратно… Я слушала его рассказы и думала, что мужчины все, в любом возрасте, остаются немного мальчишками: видно, что все это по-настоящему увлекает их…

Только лучше бы ничего такого не было никогда. Разве не за то, чтобы жизнь наша была светлой и мирной, погибла ты, мамочка?

Глава XXXV

Первый удар

В это утро Лодя Вересов встал рано. Мачехи уже не было дома. Домработница Вересовых, Варюша, с начала войны перестала быть домработницей. Она, как и все здоровые ленинградки, пропадала теперь целыми сутками на окопах. Чтобы рыть их, уже не приходилось ездить ни в Гатчину, ни за Петергоф, как месяц назад ездила Ланэ. Противотанковые рвы тянулись теперь тут же, почти в самом городе — то за Фарфоровским постом, то около Сортировочной, то почти рядом с Дворцом Советов. Даже Обводный канал обрыли контрэскарпами, превратили в огромный защитный ров.

Случалось так, что «окопники» не возвращались на ночь домой. Они устраивались на ночлег в каких-нибудь окраинных сараях, в недостроенных домах, бог знает где… Они копали на покинутых трестовских огородах картошку и брюкву и варили их в чем придется. Милица Владимировна морщилась, слушая Варюшины рассказы, но девушка являлась оживленная, хоть и озабоченная; по ее словам, всё шло «как нужно». Вот только за солью приходится всякий раз пускаться на поиски. Хорошо, если найдешь ее где-нибудь у жителей тех далеких улиц; а то, случается, ешь вареную картошку и без соли. «Живьём!» — сказала Варя.

Лодя восхищался этой Варей. Для него раньше она была самой обыкновенной, ничем не примечательной чисто одетой девушкой. Сейчас лицо ее загорело, руки стали красными; но зато от нее так и веяло молодой силой и бодростью.

Один раз, по ее словам, над ними, совсем близко, пролетели два немецких самолета: «Морды фашистские было видно!». А они — окопницы — не убежали; они грозили немцам лопатами.

В другой вечер она явилась пораженная: они рыли окопы и землянки на Пулковой горе и вдруг наткнулись на заросшую травой канаву, в которой лежала на дне целая груда позеленевших винтовочных гильз. Их это удивило вначале: откуда? А кто-то объяснил: им попался окоп девятнадцатого года. Ах, вот оно что! Значит, здесь уже шли бои; тут уже гремели выстрелы. Враг уже подходил сюда, и его обратил вспять ответный удар из города:

— И так мне стало, Милица Владимировна, спокойно, так легко… Ну, думаю, значит, и на этот раз то же будет.

Милица Владимировна неопределенно развела руками. «Давай бог, Варя!»

В тот день, в понедельник восьмого числа, Лодя встал рано. На столе в пустой столовой, как обычно, лежал листок бумаги:

«Лодя! Я ушла! Всё в буфете. Можешь отсутствовать до шести часов вечера. Не забудь запереть дверь. М.».

Он разогрел какао, попил. В пустой квартире было очень, слишком пусто. На кухне лежала насыпанная грудой морковь, много моркови: вчера Варюша пришла с подругой окопницей; вдвоем они принесли целый мешок моркови — нарыли на огородах килограммов десять.

— Пригодится, Милица Владимировна! Витамин!

Володя выбрал морковочку, вымыл над раковиной, схрустел. «Мика-Сольвейг» насмешливо смотрела на него из полированной серой рамы. Было скучно, тепло и пусто-пусто… Два новых чемодана, которые еще в первые дни войны кто-то привез к ним с Урала, стояли под вешалкой в прихожей, увязанные ремнями. Странно: папе присылают какие-то чемоданы, а папы нет!

Накидывая осеннее пальтишко свое, Лодя попробовал пошевелить чемодан. Ух, ты! Тяжесть какая!

Проверив на всякий случай, не горят ли лампы в комнатах (вдруг он запоздает, а окна