60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

— Ну, тогда, товарищ военфельдшер… Окопчик отрыт спиной к валуну. Патронов у вас по малости сотни на три выстрелов хватит. А по стежке иначе как в одиночку не пройдешь. Дня три продержаться при всяком случае можно…

— А потом? — не удержалась я спросить у Лыжина. Он ничего не ответил мне.

Однако никаких стычек мне выдержать не пришлось. Операции разведчиков продлились около двух суток. Не очень было мне легко сидеть в землянке в полном бездействии и безмолвии одной, совершенно одной. Очень странное чувство, особенно на закате, когда начинает темнеть! Можно его преодолеть? Можно; только это не просто…

Помогали мне звери. Белки очень смешно кувыркались в ветвях: сначала я глупо остерегалась даже их; мне казалось, что и от них, может быть, надо скрываться: ведь глаза и уши и у них есть. Потом привыкла.

На второй день я даже приготовилась к плохому: кто-то, без всякого «карканья», шумно шел ко мне по болоту и не тропой, а как раз с противоположной стороны. Душа моя ушла в пятки. Я вынула магазин с патронами, взяла автомат и засела в своем окопчике: ведь небольшая разница, была ли это настоящая опасность или кажущаяся… И вдруг справа, совсем недалеко, с треском раздвинув кусты, из болота вышел лось. Такой гигант, каких я в зоосадах никогда не видела.

Я совсем растерялась: что же делать? Стрелять в него? Зачем? Да и нельзя тут ни в кого стрелять, кроме как в фашистов. Сидеть тихо? А если он учует меня и нападет сам?

Он не напал. Поднялся повыше по склону, сильно отряхнулся и стал неподвижно. Ноги и живот его были мокры; с них капала ржавая вода. От него сильно пахло зверем, теплым, диковатым запахом. Он стоял и смотрел прямо на меня, но казалось — меня он не видит. Глаза его глядели куда-то сквозь меня, в такую даль…

И вдруг камешек упал вниз, с края окопа на железную коробку магазина.

У меня чуть сердце не лопнуло. Это скорее походило на взрыв, чем на бегство! Я даже не рассмотрела, как он метнулся прочь. Только долго все гудело в той стороне, за трясиной. Никакой тропы он не искал…

В тот же день после полдня послышалось первое карканье. Появился старшина Петров, очень озабоченный: в той стороне, куда ушли Крупников и Лыжин, ему послышалась стрельба.

Подождали дотемна и только во мраке расслышали далекий вороний крик. Крупников прибыл, а Сережа лежал, спрятанный им в сенном сарае. Его ранили в плечо: переходя шоссе, они наткнулись на немцев. Крупникову удалось унести товарища в лес и замести следы. Рана, по его мнению, была пустячная, но почему-то никак не удавалось остановить кровь. Лыжин начал слабеть. «Что ж, товарищ военфельдшер, — сказал Крупников мне, — идти надо…»

Очень взволнованная, я собралась, и мы пошли. Меня терзало опасение: а что, если я забыла что-нибудь взять, не сумею все сделать, как надо? Я молчала, но шла ни жива ни мертва…

Не знаю, как ходят эти люди в лесу, в чужом месте: сержант привел меня точно туда, куда нужно. Он не смотрел на компас, не искал пути; шел, как в городе, по знакомой улице…

Сережу Лыжина мы нашли на месте. При свете фонарика я осмотрела рану. У него просто была медленно свертывающаяся кровь; все знают, что надо делать в таких случаях.

Когда он немного отдохнул, мы собрались. Но он посмотрел на Крупникова. «Слушай, Коля… Нельзя ее так оставить… Давай я еще посижу, а вы с военфельдшером сходите… Хоть как-нибудь закопаете. Неужели еще мало над ней издевались сволочи, гады…» И он, вдруг замолчав, действительно заскрипел зубами… Мне всегда казалось, что это только в книгах так пишут.

Тогда Крупников, тоже посмотрев на меня, проговорил: «Давай пойдем, Лепечева. Крепче фашистов бить будешь, ежели что…»

За узкой полосой леса мы нашли еще один сенной сарай. Как тяжело даже писать это! На задней стенке сарая была распята (да, распята: руки гвоздями прибиты к бревну!) мертвая девочка лет тринадцати. Убита она была давно: тело уже начало разлагаться. Она была пронизана множеством пуль: бревна за ней источены, как дробью. Земля внизу в крови… А над ее головой висела бумажка с надписью: «Партизанка».

Мы сняли это маленькое тело и зарыли его неподалеку в лесу. Крупников не проронил ни одного слова. Я понимала: он боится, что не выдержит… Я-то плакала до тех пор, пока боль не сжала горло.

Потом мы привели Лыжина на остров. А через сутки, когда он немного окреп, без всяких трудностей прошли на свою территорию. Прошли? Да… Но… Что-то мое осталось там, около залитой темными потоками стены, возле маленькой лесной могилки. И теперь мысль о виденном не оставляет меня ни на минуту. Чем могу я отомстить им, чтобы не остались неоплаченными и твоя непонятная смерть, мама, и страшный конец этой нашей девочки?

22 сентября.

Очень тороплюсь, но все-таки запишу совершенную неожиданность: получила записочку из редакции здешней «районной» газеты; издает ее политотдел БУРа. Лев Николаевич Жерве, причисленный в качестве корреспондента к газете, извещает меня, что будет у нас, в моей части, числа двадцать третьего. Хочет передать мне мои карточки и сообщить нечто очень важное. Чтобы увидеть его, мне надо сегодня же с госпитальной машиной добраться до Ломоносова (есть тут такая деревенька в лесу). Хочу это сделать; но, если сказать правду, после этих пяти дней даже не верится мне как-то, что был у меня такой знакомый, Лев Николаевич Жерве, что я когда-то снималась на углу Невского и Мойки, что есть в мире газеты, и статьи в газетах, и рассказы, и, может быть, даже стихи… Я думаю, потом это пройдет; но сейчас кажется: да зачем все это? «Важное?» Ах, что на свете важно по сравнению с тем, что видела там?

24 сентября.

Нет, это, конечно, тоже важно, и не для одной меня. Боюсь, как бы не потерять мне совсем голову оттого, что я только что услышала.

У Льва Николаевича в руках — копия документа, который попал к нему самым удивительным образом. Это — письмо раненого краснофлотца. Сосед по стрелковой цепи — краснофлотец Худолеев — перед смертью признался этому моряку, что