Город ночных птиц - Чухе Ким

и разбредались по кроватям, она мне рассказывала об отце – владельце горнодобывающей компании и матери-балерине – артистке кордебалета в Большом. Я же поведала Соне о матери-костюмерше из Мариинки, к которой домой на примерку приходили такие вот солисты. Мне нравилось слышать зависть в голосе Сони, когда она замечала:

– Вот бы моя мама занималась чем-то подобным. Она только и делает, что ходит за покупками и заботится обо мне и сестре.

Однако постепенно начали накапливаться всякие мелочи. Во время комбинаций на середине зала я вставала вперед, а не задерживалась вместе с Соней в конце зала. Спотыкаясь на комбинации вращений, Соня хихикала и пожимала плечами с остальными, в то время как я в одиночку повторяла вращения в сторонке, пока не добивалась их безупречного исполнения пять раз подряд. Я всегда первой приходила на занятия, по меньшей мере за пятнадцать минут до того, как являлась со свитой Соня. Я знала, что другие девочки думали, будто я старалась выслужиться перед преподавателями, но я не ждала одобрения от сверстниц. Еще Соня хотела, чтобы мы все носили джемперы в тон для разогрева от бренда «Гришко». За каждую такую кофточку в те головокружительные инфляционные годы, когда все, кроме богатых, враз обеднели, маме пришлось бы выложить зарплату за целую неделю. Я отказала Соне, не вдаваясь в подробности.

Последней каплей стало, что я была готова корпеть над домашним заданием вне зависимости от времени суток и того, насколько Соня уставала после репетиций «Щелкунчика». Справедливости ради иногда и Соня не давала мне спать, приглашая к нам в комнату очередную подружку, чтобы посплетничать и послушать песни на кассетном плеере. Впечатляющая музыкальная коллекция – вот чем еще отличалась Соня от нас. Ей не приходилось возиться с полученными в подарок от родственников самодельными кассетами, дубликатами пираток или записями с подпольных концертов – переходящими по наследству драгоценными реликвиями учащихся из старших классов. У Сони имелся выстроенный в ряд набор оригинальных записей групп «Калинов мост», «Аквариум», разумеется, полная дискография «Кино», а вдобавок даже кассеты Мадонны, Мэрайи Кэри и Уитни Хьюстон с девственно чистенькими вкладышами в нетронутых пластиковых коробочках. Соне и девочкам больше всего нравились баллады, да и я прислушивалась, только прикидываясь, будто музыка меня раздражает.

– And ahhhh-i-ahh-i, will always, love you-u-u-u… – завывали во весь голос девчонки. Я тоже не могла удержаться, чтобы не помурлыкать вместе со всеми за компанию. Когда звук сбивался, Соня вынимала кассету и мизинчиком подкручивала колечко для натяжения тоненькой коричневой ленты. Музыка звучала вновь, даря нам мимолетное ощущение единства, а Соня продолжала красить ноготочки своих идеальных ступней.

Остальные девочки меня не беспокоили, но я была в ужасе от нашей учительницы Веры Игоревны Савенковой. Она убедила меня, что человек может быть одновременно благородным и жестоким и что травля может творить чудеса.

Как-то она заставила нас исполнять эпичную комбинацию rond de jambe en l'air, пока я не почувствовала, что мое правое бедро скоро отвалится. К концу я полностью вытянула ногу вбок, перпендикулярно телу, в балансе на второй позиции. Вера Игоревна жестом остановила концертмейстера на середине композиции.

– Отпусти бедро, Леонова! Отпусти! – крикнула Вера Игоревна. Чего она хотела? Разве ноги не должны оставаться частью тела? Я попыталась как-то отделить правое бедро от таза, при этом не давая ноге опуститься ниже девяноста градусов. Скрежеща зубами, Вера Игоревна подлетела ко мне, дернула мою правую ногу в сторону на пару сантиметров и подняла ее еще выше. – Вот! Вот как надо! Держи ее! Музыку, пожалуйста!

Когда она убрала руку, моя нога осталась парить в воздухе от чистого ужаса, пока концертмейстер вымучивал полонез, явно наслаждаясь видом нашей неконтролируемой дрожи.

Вопреки мягкому, облачному силуэту и немодной седине, которую я по ошибке приняла за признак душевности или, по крайней мере, непритязательности, по характеру Вера Игоревна дала бы фору любому генералу. Пока мы задирали трепещущие ножки и держались на последнем издыхании, она обводила зал отстраненно-мрачным взглядом, будто осматривая поле битвы. И хотя она с неизменной резкостью исправляла ошибки каждой девочки, истинным своим призванием она видела воспитание целого класса танцовщиц, а не обучение одной-единственной ученицы. В отличие от других преподавателей у Веры Игоревны любимчиков не было, поэтому никто из учащихся к ней не привязывался. Каждое занятие она завершала любимой пыткой: бесконечной чередой relevés на пуантах. Казалось, с пальцев ног сдирали кожу раскаленной овощечисткой, но страх перед Верой Игоревной не давал мне остановиться.

У Веры Игоревны была привычка задерживать после звонка. Из-за этого ее ученицы постоянно опаздывали на следующий урок, а Вера Игоревна не одно десятилетие воевала с педагогами общеобразовательных предметов. В раздевалке у меня едва оставалось время взглянуть на кровоточащие пальцы, прежде чем я совала их в кроссовки. Пальцы потом нещадно болели и пульсировали на уроках математики, русского, французского и естествознания, а я сидела и думала, не просочилась ли кровь сквозь носки, не запачкала ли подошву кроссовок. Такое происходило шесть дней в неделю без исключения.

Как-то во время обеда я пыталась найти Соню в столовой. Обычно ее было легко заметить: светлая голова в окружении двух-трех голов потемнее и мерцании похожей на мираж атмосферы смеха. Мои глаза быстро ее отыскали, только Соня впервые за все время нашего знакомства сидела напротив Нины и – человека, рядом с которым мне хотелось сидеть еще меньше, – Сережи.

Я застыла в неуверенности, не стоило ли мне поискать другое место, но Соня задрала руку, облаченную в свитер «Гришко», и отчетливо пропищала:

– Наташа, мы здесь! – Нина и Сережа повернулись с растерянными улыбками, будто они еще не решили, что про меня думать, и это меня, разумеется, задело – не отношение Нины, у которой не было причин меня любить, а отношение Сережи.

Я обошла стол и села рядом с Соней, напротив Нины и Сережи, который больше не заливался пунцовой краской в моем присутствии. Я не видела его вблизи несколько месяцев – с того самого времени, как он готовился к просмотру и переезду в интернат. Он завел много новых друзей и, похоже, больше не нуждался в какой-то соседской девчонке. И хотя Сережа сидел, было заметно, что он вытянулся еще на несколько сантиметров. Из мягкотелого мальчика превратился в крепкого юношу. Однако его глаза со сверкающими звездочками остались прежними: цвета глубокого льда под снегом. Я услышала, как произношу:

– Привет, Сережа.

Его удивительно знакомое лицо смягчилось улыбкой.

– Наташа, даже не знаю, как это мы раньше здесь не пересеклись, – сказал он, выпрямляясь в белой