Город ночных птиц - Чухе Ким

– Стоп. Вы знакомы? – спросила Соня, и Сережа поведал историю о наших общих доме и школе, не упоминая новогодний вечер у Резниковых. Соню, которая умела ценить друзей по конкретным заслугам, осенило, что я могу быть ей полезна не только как соседка по комнате. В своем окружении Соня искала не талант и не искренность, а связи с другими интересными людьми – особенно такими парнями, как Сережа. Ведь это упрощало задачу формирования вокруг себя группы друзей. Если бы эти мысли столь очевидно не проявились в неожиданно потеплевшем отношении Сони ко мне, то я бы списала все на собственную циничность. Впрочем, стоит признать, что Соня даже не пыталась скрывать чувства и намерения и ее честность даже как-то бодрила.

Как и Сережа, Нина пользовалась популярностью, и, соответственно, Соня проявляла к ней активный интерес. Мы с Ниной обе разучивали партию маленькой Маши в «Щелкунчике». Было запланировано пять спектаклей, и только одна из нас могла попасть в первый состав, который должен был выступать и на премьере, и на заключительном представлении. Естественно, ситуация нас не сблизила.

Пока мы ели, я узнала про Нину больше, чем за прошедшие несколько недель репетиций. Отец у нее был инженером, а мать – учительницей, и она выросла в простой семье без связей в искусстве, с ее же слов.

– Но я хочу добиться успеха. Нет, я добьюсь успеха, – сказала она с поразительной решительностью, сжимая в кулачки полупрозрачные ручки.

Я заметила, что, хотя Нина и была постоянно окружена друзьями, она не извлекала из общения с другими столь много радости, как Соня. Это было очевидно по тому, как она ушла от разговора, вместо того чтобы искать одобрения или согласия, безучастно глядя на нас с видом прислушивающегося к детской болтовне взрослого человека.

После занятий мы с Ниной пошли в зал разминаться перед назначенной на семнадцать тридцать репетицией. В отсутствие вечно шумной Сони мы молчали, но при этом не испытывали дискомфорта. Я села на пол и медленно стянула носки с засохшей кровью. Пальцы ног покрылись волдырями, кровоточили, шелушились и заново открывали раны каждый день на протяжении многих недель. Чтобы ноги зажили, мне бы хватило двух дней без пуантов – по крайней мере, я так думала. Но у нас был единственный выходной – воскресенье. От мысли о том, что так будет продолжаться вечно, я едва слышно застонала.

– У тебя ноги в порядке? – спросила Нина, сидевшая в поперечном шпагате. Я кивнула – видимо, малоубедительно, потому что Нина вытянула шею и поморщилась. Она стала копаться в спортивной сумке и вытащила белый пластырь.

– Заклей пальцы. От волдырей он не поможет, но болеть будет меньше. Забирай, у меня в комнате есть еще один, – сказала Нина, протягивая мне пластырь. Я и не думала, что Нина – ангелочек не только внешне. Мне хотелось надеяться, что за таким милым и симпатичным личиком скрывается уродливая душонка, но у Нины такой не оказалось.

– Спасибо, – крякнула я и принялась обклеивать пальцы, дополнив пластырь ватой. Ногам уже было гораздо приятнее находиться в пуантах, и я поднялась, полная энтузиазма. Тут дверь открылась, и вошла Вера Игоревна в сопровождении ректора академии Афанасия Кобаладзе.

Как и многие успешные художественные руководители, Афанасий Семенович был человеком невысокого роста, невыразительной внешности и неопределенного возраста, мужчиной, который всегда выглядит где-то на сорок – шестьдесят лет. Как и Баланчин задолго до него, Афанасий Семенович скорее был характерным, а не благородным танцовщиком. Величайшей его ролью была Голубая птица в «Спящей красавице», а не какой-нибудь принц или воин, на котором держится весь балет. По прошествии энного числа десятилетий с той поры Афанасий Семенович производил впечатление не бывшего небожителя, а бюрократа средней руки на отдыхе или чьего-то папы, отличавшегося пристрастием к рубашкам поло. По привычке он быстро прошел вперед нижней половиной тела, сохраняя верхнюю часть непринужденной и спокойной, и задержался перед нами, ухватив себя одной рукой за локоть, а второй глубокомысленно поглаживая аккуратно подстриженную бородку. Вера Игоревна, которая была ненамного ниже Афанасия Семеновича, следовала за начальником с нетипично почтительным видом и остановилась чуть позади и немного сбоку от него.

– Девочки, вы усердно работали последние недели, – заявил слегка гнусавым голосом Афанасий Семенович. Нина и я пробормотали слова благодарности, и он нам нетерпеливо кивнул. – Вы обе знаете, как важна партия маленькой Маши. Она практически столь же важна, как и роль большой Маши. Если не все, то большинство солистов, премьеров и балерин Мариинского театра когда-то исполняли ведущие партии в нашем «Щелкунчике». Я сам танцевал Щелкунчика. А Вера Игоревна исполняла маленькую Машу – я не ошибаюсь, вы же выступали за несколько лет до моего поступления?

Он бросил взгляд на коллегу, которая с гордостью кивнула и заметила:

– И большую Машу в мой последний год на сцене.

Афанасий Семенович начал что-то бессвязно бормотать – к этому склонны все добрые люди, когда чувствуют, что вынуждены поступить жестко. Наконец он объявил:

– Мы определились с исполнителями. Премьеру станцует Березина. Три выступления в общей сложности. – Кровь отхлынула от моей головы. – Леонова, ты выступишь остальные два раза.

Нахмуренный лоб Афанасия Семеновича облегченно обмяк, и я поняла, что он ожидал от нас признательности. Покорное «спасибо» вылетело у меня изо рта; остаток вечера смазался. Когда ко мне вернулось сознание, я обнаружила себя в постели. Соня либо делала домашку, либо смотрела балетные записи в комнате с телевизором, и меня окружал приятный сумрак. Я лежала, свернувшись калачиком, под одеялом, всматриваясь в золотистую полосу света под дверью. Каждый раз, когда кто-то проходил по коридору, его тень рассекала тоненький прямоугольник. Приглушенный шум разговоров и смех подчеркивали мое одиночество. Одна или одинока? Граница между этими двумя состояниями была дверью без порога, которую я пересекала по многу раз за день.

Тень скользнула через пропасть света и остановилась. В дверь постучали. Когда я не ответила, ручка медленно повернулась. Комнату заполнило настырное свечение лампы в коридоре, которое очертило силуэт Нины. Она приняла душ и переоделась в чистую майку и треники. К груди Нина прижимала бутылку – в таких продавали крепкий алкоголь – и миску.

– Эй, Наташа. Спишь? – спросила Нина, хотя я была уверена, что она увидела мои открытые глаза. – Я тебе кое-что принесла.

Не в силах перебороть любопытство, я села в кровати.

– Что там? Водка?

Нина рассмеялась.

– Да, но она не для того, о чем ты думаешь. – Нина жестом предложила мне вытянуть ноги из-под одеяла и налила водку в миску. –