Пути небесные - Иван Сергеевич Шмелев

– Благоволите, сударь, извинить, но я обязан заметить вам… не барина, а их сиятельства, князя Феодора Константиновича… – поправил он вежливо-внушительно. – Их сиятельство всегда останавливали… когда именовали их по батюшкину титулу бароном. Пра-ашу запомнить… – погрозил он пальцем: – Высочайше утвержденным!.. мнением Государственного Совета!.. действительному статскому советнику, барону Константину Львовичу… дозволено принять фамилию и герб… из рода коих происходит его мать, урожденная… и впредь именоваться..! Их сиятельства прадеды стояли… Ивана Васильевича Грознаго… у правой руки!.. А пресветлейший… Но не дерзаю, грешный, имя Святителя поминать в приватном разговоре. Их сиятельство были наиблагороднейшие, наивысоконравственные… чистоты голубиной… и сердце… князиньки моего…

Он задохнулся, взял табакерку с эмалевой Екатериной, постучал в нее, защемил щепоть, стряхнул и крепко зарядился. Даринька впивалась в его слова. Губка ее сникла в восторженно-детском умиленье. Старец устремил в нее свой взор и, что-то видя, заерзал в креслах, протянул руку к мутным фотографиям над диваном и тыкал пальцем:

– Ее сиятельство княжна… Ольга Константиновна… – сказал он, недоуменно озираясь, – но она… скончалась?.. – он потер потный лоб. – Очень… атмосфера… – и разинул рот.

Виктору Алексеевичу вспомнилась картина в «Третьяковке» – «Меньшиков в Березове» – «похож, суровостью… крупнее только».

– Так вот, это Дайнька, дочь Липочки, которую их сиятельство выписал из Высоко-Княжьего… теперь большая…

– Так-так… да-да… сия благородная барышня?!. Господи… ее сиятельство княжна… – показал он на Дариньку, хотел привстать и отвалился в креслах, – Ольга Константиновна, живая!..

Он смотрел, покачивая головой.

– Их сиятельство изволили сказать братцу… Я стоял по правую их руку, кушали они: «Будешь уважать!» И объявили свою волю: «Я со-четаваюсь браком с моей кроткой Липочкой… и наша Дайнька… по высо-чайшему!.. – он погрозился, – будет именоваться „ее сиятельство княжна Дария Федоровна…“ и ты будешь уважать… за-кон!» – в-за пример с графиней Шереметьевой. Только граф Шереметьев женился на крепостной крестьянке… а наша Липочка была внучка прото-попа!.. Пращур его сиятельства был наместником в Суздале… и прото-поп!.. тоже с тех местов. А у прото-по-па была…

– Да, и вот она от правнучки того протопопа… – перевел Виктор Алексеевич на Дариньку, – вспомните-ка, почтеннейший Макарий Силуаныч?..

– Так-так… Дайнька… Ну, ка-ак же!.. – просветлел старец и зарядился табачком. – На руках нашивал… за ручку водил в парках… рыбок кормили… Его сиятельство, бывало, скажут: Слоныч… – Они меня Слонычем именовать изволили в приятную минуту… я крупный, а тогда каким я был… кавалергарда выше!.. – Слоныч, скажут… – ты мне ее не урони, Дайньку… золото мое… И примут с моих рук, под ребрушки… Москву покажут. На ночь приходили к колыбельке, перекрестить… Молодой, на тридцать на первом годочке, на охоте… злой случай… слепая пуля… на номере стояли, за кустом… была облава… В Сретенье Господне, помню…

– Его убило?!. – вскрикнула Даринька и закрестилась.

– Господня воля. Красавец, прынцессы набивались, ирцогини!.. А князинька был мудрый, все науки знал… – он поднял палец, – и благородной аттестации. Говорили: «Женюсь на единственной любови… мне ее Бог вручил».

Даринька упала на колени перед Макарием Силуанычем, сложив перед собой ладони. Шептала вздохом: «Вы все се-рдце… се-рдце…» Излились градом слезы, как у детей. Она схватила руку Макария Силуаныча и поцеловала. Он принял руку и откинулся на креслах.

– Как выросла… как же не узнать-то, кровь… Дозвольте ручку, ваше сиятельство… – прошептал он умиленно, – ручка… великатная какая…

Он поднес к блеклым губам покорную ручку Дариньки, откинулся и закрыл глаза.

– Ду… шно… а-тмо… сфе-ра… – выдохнул он, ощупью взял газету и накрылся.

Они переглянулись. Виктор Алексеевич достал две сотенных, черкнул на карточке два слова: «От Дайньки» – и положил под персики. Даринька взяла один на память. Тихо отошли к дверям и оглянулись, Макарий Силуанович дремал, газета шевелилась от дыхания. Неслышно вышли.

Поехали. Даринька смотрела в небо. Виктор Алексеевич понял, что говорить не надо.

XXXIII. Разряженье

Был седьмой час. Солнце висело в мути, как в пожар. Было душно, порой полыхало как из печи. Малиной пахло гуще. Звонкий всегда мороженщик кричал устало. Сняв шляпы, люди отирали пот, лошади плелись, мальчишки обливались у бассейна, где-то кричали бутошника, но он не шевелился, пил квас у грушника.

Виктор Алексеевич чувствовал смущенье. Теперь, когда все стало ясным, он представил себе острей, чем раньше, что получил Дариньку преступно. Восторг его мутился, он страшился уловить в ее глазах… «Ваше сиятельство»… – да, условность, но это не девочка-золотошвейка, не кинутое всем «безродное», а… присвоенное не по праву, насилием. И тогда, в первые дни их жизни, когда она была оглушена, открыла ему все, что знала, он почти знал, что теперь объявилось так бесспорно.

– Что с тобой? – спросила она заботливо и посмотрела светло, как утром, когда он подавал ей шоколад. Он молчал.

– Ты не рад?..

– Я не найду слов, как счастлив… за тебя… – сказал он с просящим взглядом, не смея омрачить в ней… – Свет какой в тебе!..

– Ты это осветил во мне… – вымолвила она, взяла его руку и утерла слезы. – Боже мой… Виктор!.. – вырвалось у нее вдруг. – Так она?!.

– О ком ты?.. Кто – она?..

– Там, в Уютове… се… стра?!. В родном мы?!.

Господи… она… – и без сил откинулась к подушке.

Видя, как помертвели у ней губы, Виктор Алексеевич крикнул: «Гони!.. Барыне дурно!..» Коляска бешено помчалась. Да и было время.

Вдруг стемнело. В небе нависло черным, в огнистой пене. Накатывало гулом, мелькнули стаи голубей, кто-то зловеще крикнул: «Небеса горят!..» На Лубянской площади рвануло вихрем, пылью. Поднимать верх нечего и думать. Виктор Алексеевич сорвал дождевой фартук, старался укрыть Дариньку собой… Шляпу его сорвало, секло в лицо песком, душило. Катились зонтики и шляпы; пригнувшись, разносчики с лотками спасались в подворотни; гремели вывески, звенели стекла, выли голоса… и в удушавшем пекле все еще стлался вязкий дух малины.

Перед Владимирскими воротами чуть не опрокинуло коляску телегой с прыгавшими стопами прессованного сена. На Никольской грохнуло перед коляской вывеску, лошади понесли, кучер орал неистово: «а-ста-а-ай!..» У самого «Славянского Базара» бутошник повис на дышле, кони осели и задрали морды… Выбежали швейцары…

Дариньку внесли на лестницу, нащупывая во тьме ступени. Ламповщики засвечали лампы, зажигали газ в несрочном мраке: был седьмой час в исходе. Вдруг ослепило-грохнуло, задребезжали-зазвенели стекла, застучало градом. Гуляло-завывало ветром, мотались шторы, звонили колокольчики, с грохотом падала посуда, откуда-то вопили: «Доктора!..»

Дариньку положили в комнату, выходившую во внутренний цветник с фонтаном. Здесь было тихо. Окна были раскрыты, веяло свежестью. Невиданный град, «с яйцо», перебив все окна, сменился ливнем.

То был памятный ураган, отмеченный летописцами, срезавший сотню десятин векового бора в Погонно-Лосином Острове, натворивший немало бед.

Виктор Алексеевич почувствовал в этом