Пути небесные - Иван Сергеевич Шмелев

Долго искали в глубине кладбища. Нашли, где уже и тропок не было. Решетка была повалена на заросший бурьяном бугорок, креста не было.

– Цела-с!.. – сказал конторщик, – вот и Онучкины, старьевщики.

Даринька припала к бугорку в бурьяне. Батюшка просил успокоиться, вернуть себе мир душевный, он подождет:

– Крестик поставите, опять светлая могилка будет… помолимся и простим согрешения, и сойдет мир на вас.

Виктор Алексеевич приказал сторожу все привести в порядок, батюшку просил прийти попозже. Кладбищенские рабочие все сделали скоро и хорошо: оправили и одернили могилку, вкопали новый крест, установили на камнях решетку, посадили цветы, посыпали песочком, и маляр тут же приделал надписание.

Батюшка пришел с двумя дьячками, умилился, как преобразилось. Служил очень благолепно. Радостно изумило Дариньку: после «со святыми упокой» прочитал из Евангелия: «…грядет час в он же вси сущие во гробах услышат глас Сына Божия…» А в заключение службы – из Ап. Павла к римлянам: «…и потому, живем ли, или умираем… – обратил лицо к Дариньке: – Всегда Господни». Был светлый и жаркий день. От политого дерна парило. Благословив могилку, сказал батюшка проникновенно:

– Не в скорби, а в радости – жизнь. Почтя полезным, я прочитал из Евангелия и Апостола, да укрепитесь. Смотрите, какой свет! – обвел он Евангелием над могилкой и – к небу.

Даринька была утешена. Шла с батюшкой впереди, он что-то говорил ей. Виктор Алексеевич узнал от дьячков, что батюшка очень почитаем, академик. Понял, что умирить надо, потому и чтил от Евангелия и Апостола, хотя сие на панихиде и не положено. Все жалеют его: на сих днях уезжает на Валаам, в монашество. Давно овдовел, а этой весной скончался от чахотки единственный его сын, оканчивал обучение в академии.

– В мире, в мире… – сказал батюшка, прощаясь, – храните свет в вас и другим светите.

– Какой он проникновенный, – сказала Даринька, – все умирил во мне, будто все мои скорби знает. На Даниловское кладбище, – велела она кучеру. – А завтра к отцу.

Виктор Алексеевич пробовал возражать: нельзя так утомляться.

– Не утомляться, а успокоиться, – сказала она. – Как хорошо, что мы сегодня поехали, он завтра служит последнюю литургию здесь, едет на Валаам. Одно его слово все во мне просветило…

– Какое же слово?

– После, не здесь.

Даринька не помнила, где могила, не знала и теткиной фамилии. Виктор Алексеевич знал из справки: Капитолина Неаполитанская. Искали по книгам, под 68-70-м годами: Дариньке помнилось, что хоронили летом, – купили ей монашки для утешения красной смородины. Старичок конторский подумал… «Смородина в июне поспевает». Нашли, в июне, «Неаполитанская Капитолина…» – по смородинке и нашли. Цел был и крест, и надписание. Отслужили панихиду и оставили денег – посадить цветы и держать все в порядке.

Чтобы развеять «кладбищенское», Виктор Алексеевич уговорил Дариньку пообедать на воздухе где-нибудь: шел третий час, с утра ничего не ели. Самое лучшее – у Крынкина, на Воробьевке.

XXXVI. Побеждающая

От Крынкина открывалась вся Москва: трактир стоял на краю обрыва. После обеда прошли в березовую рощу. День был будний, гулявших не встречалось. Тишина рощи напомнила Дариньке Уютово.

– Столько там дела, о многом подумать надо…

– О чем тебе думать!.. – сказал Виктор Алексеевич.

– Как – о чем?.. Сколько ты говорил про жизнь – надо решить, обдумать. И мне надо.

Он согласился, дивясь, как она помудрела, какие у ней теперь новые, думающие глаза.

Они услыхали в глубине рощи протяжный, резкий выкрик и за ним чистые переливы, будто флейта.

– Иволга… – сказала Даринька, – будто водичка переливается. Еще с богомолий помню, иволга дольше всех поет, последнюю песенку допевает лету…

– Да… – вспомнил он, – какое «одно слово» священника?..

– Я это и раньше знала, но никогда так не разумела. Нельзя убиваться, что могилка чуть не пропала, у Господа ничего не пропадает, все вечно, есть! Даже прах, персть… все в призоре у Господа. Для земных глаз пропадает, а у Бога ничего не забыто. Как это верно! Даже я все храню в себе, что видела, все живое во мне!.. Помню, маленькая совсем была, увидала в садике первые грибки-шампиньоны… и вот сейчас их вижу, даже соринки вижу… А для Господа все живет, для Него нет ни дней, ни годов, а все – всегда. И в Писании есть… «Времени уже не будет, и тогда все откроется».

– Как ты душевно выросла! – сказал он.

– Господь всегда в творении, в промышлении обо всем, что для нас пропадает… – до пылинки, до огонечка в темном, далеком поле… «до одинокаго огонечка, который угасает в темном поле…» – говорил батюшка.

– У него умер единственный сын, погас его «огонечек»… – сказал Виктор Алексеевич.

– Вот почему… про огонечек… Еще сказал… «скорбями себя томите, а надо отойти от себя и пойти к другим». Я знала это. Но надо это всем сердцем. И еще сказал… – «пойдите к другим, пожалейте других, и ваши скорби сольются с ихними и обратятся даже в радость, что облегчили других. Вдумайтесь в слова Христа: „да отвержется себе“, и вам раскроется смысл Его слова: „иго Мое благо, и бремя Мое легко“». Так никто еще мне не говорил. И спросил, есть ли у меня дети…

Они услыхали шорох над собой и детский голосок: «Возьми на лучки..!» – и тут же притворно-строгий окрик: «Махонький ты… „на лучки“! Жених скоро, а все… у-у, сладкий ты мой…» И они услыхали чмоканье.

Из березняка за ними вышла молодая баба с мальчиком на руках. Баба была веселая, пригожая, мальчик – здоровенький. Баба ему сказала: «Посмеются господа на нашего Гаврилку… скоро парень уж, а все – „на лучки…“!» Даринька дала мальчику конфетку, залюбовалась им.

– В отца, широконькой… Тятеньке насбирали, в сметанке сейчас пожарим.

Полна кошелка была грибов. Дариньке захотелось жареных грибов в сметане, – у Крынкина ничего не ела, – не продаст ли немножко? Баба от денег отказалась, отсыпала ворошок и присоветовала обочинкой пройти, грибов много, к войне. Когда она ушла, Виктор Алексеевич спросил:

– Говорила, – про детей батюшка спросил?..

– Да. Сказал, что брак без детей… нету в нем чистоты… Пошли опушкой, и стали попадаться грибы.

– Белый нашла!.. смотри, как стоит, найдешь?.. Он подошел и по ее взгляду нашел белый.

– Да, он глубокое высказал… о страдании… – сказал Виктор Алексеевич. – Это и психологически совершенно верно: раствориться в других…

– Сердцем надо это принять… – сказала она, и он увидал, как она тревожно-пытливо смотрит.

Он почувствовал, как ей важно, чтобы он понял все, что она думает