Зимняя бегония. Том 3 - Шуй Жу Тянь-Эр

По щеке четвертой наложницы скатилась дорожка слез, она вспомнила юношеские годы Чэн Фэнтая, когда горести и невзгоды шли чередой, и ей стало до боли стыдно. Она еще долго плакала, прежде чем наконец кивнула. Чэн Фэнтай поднялся и сказал с улыбкой:

– Со второй госпожой я поговорю, а матушка пусть побольше времени проведет с Мэйинь в эти дни.

Чэн Фэнтай отправился в театр, вечерний спектакль уже закончился, и за ним следовало представление, единственным зрителем которого должен стать Чэн Фэнтай. Шан Сижуй разогнал большую часть труппы, оставив лишь актеров, задействованных на сцене, да Ли Цяосуна с хуцинем. Он перекроил сюжет и выбрал несколько отрывков со своим участием, составив подборку лучших моментов пьесы. Остальные не понимали, что происходит, и в недоумении подыгрывали своему хозяину.

На сцене генерал Сунпо с Сяо Фэнсянь с виду предавались пьянству и веселью в публичном доме, однако же на деле они, сдерживая сильное желание, раскрывали друг другу душу в искренней беседе. И хотя в зале сидел всего один зритель – Чэн Фэнтай, сценический грим был нанесен со всей тщательностью. Взгляд Чэн Фэнтая был прикован к Шан Сижую.

Мимолетные отношения Сяо Фэнсянь с генералом Сунпо были обречены, со всех сторон их подстерегали опасности, и разлука уже близилась. Покружившись, Шан Сижуй пропел Цай Э:

Довольно ниточки любви, чтобы сковать все тело.

В час неги расстаться мы с тобой не смеем.

Вина налив до края, выпью на прощанье,

Лишь удержи ты на плечах куски расколотого края.

Ах, генерал…

Протяжно прозвучав, слова эти вдруг резко оборвались, точно натянутая струна, и еще долго в зале стояла тишина. Ли Цяосун дважды провел смычком по хуциню, извлекая мелодию в ритме эрхуань саньбань, но Шан Сижуй застыл на месте, не издавая ни звука. Проводы Цао Э, устроенные ему Сяо Фэнсянь, поглотило молчание Шан Сижуя. Взгляды их пересеклись, и Ли Цяосун тут же перестал играть на саньсяне, он понял, что Шан Сижуй не вошел в роль.

Шан Сижуй прервал спектакль посредине, и сидевший напротив генерал Сунпо остолбенело глядел на него. Сегодняшнее выступление ни репетицией нельзя было назвать, ни полноценным представлением. Будь это репетиция, к чему облачаться в костюмы и наносить грим, а будь это спектакль, Шан Сижуй в жизни не забыл бы слова посреди акта. Генерал Сунпо, сохраняя театральную позу, с нетерпением уставился на Шан Сижуя, а тот так и стоял посреди сцены, одно выражение сменяло другое на его лице, роящиеся мысли туманили разум, и душа его словно повисла на волоске и теперь раскачивалась в воздухе. Из недоумения ее бросало во внутреннюю борьбу, пока наконец она не вернулась в тело.

Шан Сижуй наконец проговорил:

– Я голоден.

С этими словами он скинул с себя костюм, но за кулисы не пошел, а спрыгнул в зал прямиком со сцены и направился к Чэн Фэнтаю:

– Второй господин, пойдемте-ка на ночной ужин!

Казалось, Шан Сижуй и правда ужасно проголодался. Обеими руками он снял с головы украшения и вручил их Сяо Лай, обнажив короткие волосы. Поверх нижней рубашки он накинул длинный халат и повязал светлую тонкую накидку, однако грим смывать не стал. По счастью, лицо у него было чистое, без тона, и ночью с первого взгляда и не скажешь, что что-то не так. Он ухватил Чэн Фэнтая за запястье и, не оглядываясь, бросился вперед, точно спасаясь бегством.

Генерал Сунпо невольно вскрикнул:

– Хозяин!

Ли Цяосун полотенцем стряхнул с колен канифольный порошок и с каменным лицом покинул сцену. Сяо Лай подняла костюм Шан Сижуя, повесила его на локоть и, глядя в сторону, куда он сбежал, о чем-то глубоко задумалась. Генерал Сунпо только руками развел и сказал ей:

– Вот оно как! Сяо Фэнсянь бросила генерала и сбежала – и как назвать эту сцену? Разве что «Побег Линь Чуна в ночи»![116]

Шан Сижуй, что предстал сегодняшним вечером перед Чэн Фэнтаем, разительно отличался от себя прежнего. Он обожал всяческие правила: реквизит на заднем плане поставят не туда, он обязательно скажет, на сцене кто-то ошибется в движении – и тут не промолчит. Сегодня же вечером он остановил спектакль посредине, прямо в гриме спрыгнул со сцены, в общем, нарушил все мыслимые и немыслимые правила и, разумеется, ничего самому себе не сказал. На машине они не поехали, неподалеку от театра располагались ресторанчики. Когда-то ночной Бэйпин был шумным и оживленным городом: здесь играли в мацзян, слушали пьесы и танцевали, а когда веселье заканчивалось, просыпался аппетит, и все отправлялись на ночной перекус. Теперь же лишь немногие лавки осмеливались работать по ночам, делали они это незаметно: пока не толкнешь дверь и не войдешь, не узнаешь даже, что здесь открыто. Шан Сижуй натянул капюшон на голову, и лишь время от времени, когда он заговаривал, виднелся кончик его носа, губы и ресницы. В неверном свете фонарей можно было разглядеть сценический грим: густые алые, белые и темно-синие мазки делали из него обольстительного призрака из «Повестей о странном из кабинета Ляо», который в темноте выходит на охоту за людским костным мозгом. Причудливо прекрасный, окутанный ареолом загадочности, с тянущимся за ним шлейфом вековой истории, он вовсе не походил на привычного озорного актера.

Они остановили свой выбор на только что открывшемся ресторанчике сычуаньской кухни и вошли поесть, и хотя рассвет почти уже наступил, в зале было достаточно гостей. Шан Сижуй сел за столик, стянул капюшон и проговорил:

– В детстве, как сыграем вечернее представление, так от голода кружилась голова. Даже не сняв грима и не умывшись, только переоденемся – и ну бежать тайком из театра за едой. – Он покачал головой. – Ну а потом, когда я сам стал хозяином труппы, имя мое прославилось, пришлось подавать пример. А иначе, если полное закулисье актеров в гриме отправится слоняться по улицам в поисках еды, все равно что Маудгальяяна спасает мать, позабыв запереть врата Фэнду, столицы загробного мира[117], и выпустив на волю сотни тысяч мелких бесов, так народ еще и в полицию донесет.

Чэн Фэнтай вытащил белый носовой платок и бросил ему, проговорив с улыбкой:

– Какой толк от полиции, тут нужно сразу ехать в Хуэйлунгуань[118] за даосом.

Шан Сижуй платком стер с губ театральную помаду: если ее ненароком проглотить, во рту станет горько. Тут как раз подошел слуга с меню и, увидев, как Шан Сижуй, склонив голову, вытирает рот, изумленно воскликнул: