Мария - Мария Панфиловна Сосновских

что, ему не пришьешь 58‑ю, он и не слыхал про неё. Потребовал, и его послушали. Захаров куда-то убежал. Немец обратился ко мне: «Verstehen Sie Deutsch?»[204] Дескать, понимаешь ли ты по-немецки? Я ответила, что нет. Он указательным пальцем ткнул себя в грудь: «Ich bin Philip Kunze und du?»[205] Я, значит, Филипп Кунце, а ты? Я ответила: «Мария». Он повторил: «Maria». Это был обыкновенный молодой человек, такой, каких в России тысячи. Ничем не примечательный и на фашиста вроде не похожий.

Вскоре прибежал Захаров: «Сейчас бригада немцев-слесарей придёт, разбирать станут. Капитальный ремонт, говорят, нужен, шпиндель новый надо и направляющие шабрить».

Кунце оказался очень деятельным, сразу же у станка появилась хорошая железная тумбочка, а в ней идеальный порядок: абразивы в одном месте, инструмент в другом, а на дверцах замок замысловатой немецкой конструкции и два ключа, один он взял себе, другой отдал мне и не велел оставлять, показав при этом целую пантомиму о том, как воруют из шкафчика инструмент, и закончил ее, наверное, единственным русским выражением, которое он знал: «Цап-царап!»

Пленные немцы на нашем участке, как Кунце и Фиге, были самыми трудолюбивыми и порядочными, но они практически не знали русского языка. Русский язык знал Ратай, это был военный лётчик, но он был очень вредный, хотя и пел русские песни, но в то же время любил язвить: «Я бомбил Москву и Ленинград! Эх бы, мне сейчас сесть за штурвал самолёта! Я бы показал Иванам, как надо воевать! Придёт ещё время! Придёт!» Но на завтрашний день он появился на работе с побитой рожей. И больше так не кичился.

Чех Шпиндлер говорил по-русски довольно сносно. Он рассказывал, что пошёл в немецкую армию добровольно, потому что в России земли много и хватит на всех, и их заверили, что все они будут помещиками, а русские будут на них работать. После такого признания он вздохнул и добавил: «Но ведь всякое ещё может быть, война-то не закончилась. Вдруг удача будет на нашей стороне». Мы ничего ему не сказали, но в душе посмеялись. Нам строго-настрого было запрещено говорить пленным о военных событиях, да и вообще ни о чём с ними, кроме работы, не беседовать.

Но злобнее всех и нетерпимее к нам был поляк Глясовский. Работал он на плоскошлифовальном станке. То и дело выводил его из строя, был ленив, груб и зол на весь свет. Как будто мы виноваты были, что он попал в плен. Глядел он на нас с ненавистью и бормотал сквозь зубы польские ругательства, что будь его воля, он передушил бы нас всех.

Кроме наших солдат-охранников были «комиссары», они называли себя немецкими коммунистами. Жили и питались они отдельно от других пленных. Чистые, ухоженные, одетые во всё новое: кожаные куртки, начищенные до блеска хромовые сапоги. Им разрешалось носить оружие – наганы. Нам почему-то казалось, что эти «комиссары» плохо относились к другим нациям: чехам, полякам, румынам, французам и итальянцам. Когда кончилась война и не стало наших стрелков-автоматчиков с собаками, охрану полностью взяли на себя вот эти «комиссары», и порядок стал идеальный, и все, невзирая на нацию, чех он или немец, больше не вели уже разговоров о порабощении России и о том, чтобы стать на наших землях помещиками. «Комиссары» быстро своими силами навели порядок. Многих не стало за эти годы, в том числе и Глясовского, куда девались, нам было неизвестно.

В середине весны к нам с Любой заявились гости: жена Александра Немноновича Виринея Алексеевна с дочерью Тасей. Обе одеты модно, во всё новое и хорошее. Они приехали в Ирбит, чтобы выгодно продать купленные в Берёзовске ткани и вещи.

Ольга Михайловна прикупила у них крепдешина на платье и белого батиста на кофточку. Мы с Любой, конечно же, ничего.

Виринея посмотрела на мои лохмотья и сказала:

– А ты, Маня, почему ничего не берёшь на платье? Вот, смотри, сатин, вот ситец! А ты, Люба? Вот это Вале пойдёт!

– Денег нет, – просто ответила я.

– Люба, – перевела разговор Виринея, – к чему ты ещё одного родила? У меня вот одна Тася, так у меня денег не только на себя хватает, но и её хорошо кормлю и одеваю. Я тоже бы сдуру-то могла нарожать, ведь мы с Александром почти девять лет жили, – Виринея любила говорить прямо в глаза что думает.

– Красавица у тебя дочь-то, – не стала спорить Люба.

– Да, вот пятнадцатый год пошёл.

– В какой класс перешла? – спросила Люба.

– Мы сами её выучим не хуже этих бесовских учителей-комсомольцев, – ответила Виринея, недовольно зыркнув в сторону дочери, которая вдруг смутилась и густо-густо покраснела, пряча глаза.

Мы-то знали, что ещё когда они жили в Харловой, бабка Палагия не пускала Тасю учиться в антихристовой школе, и она осталась неграмотной. Также эта каверзная старуха посадила в тюрьму зятя и обездолила внучку из-за своей темноты и глупого мерзкого характера.

– Онисим с сыном нас из деревни выгнали, спасибо им! А мы вот не пропали, да ещё лучше живём! – беспрерывно трещала Виринея, показывая всем своим видом, что она самая умная, достигла больших высот, потому что умеет жить, не то что некоторые. – Уехали в Берёзовск, а там золотые прииски, на боны[206] всё что хошь купить можно. Я беру их у пьяниц по дешёвке, отоварю, а потом развожу, распродаю задорого. Дом купила с надворными постройками, с большой усадьбой, с огородом. Скотину держу, с огорода всё продаю. Я уж знаю, где, что, когда купить и продать. На производстве ни дня не робила, а живу не хуже, даже лучше некоторых.

– А в Харловой-то дом продала? – спросила Люба.

– А-то как же! Не так же оставлю?! Александра посадили в феврале тридцать седьмого, а вскоре приехал в Харлово Поличинский с семьёй, мужик богатой, мне и повезло, он купил дом. Домов-то тогда больше не продавалось, я как запросила хорошую цену и ни за что не сбавила, потом корову продала, свиней, овец, гусей и даже куриц. И уехала вот в Берёзовск, там сестра у меня Катерина. А жить там намного лучше, чем в Ирбите, и до войны было, и теперь.

– Пишет ли что Александр? – поинтересовалась Люба. – И где он теперь?

– Семь лет прошло, как его посадили, – ответила Виринея, – всего была одна весточка с попутчиком, человек какой-то из тех мест ехал, привёз платок, а на нём было написано: «Я в Улан-Удэ. Не свидимся. Жизнь моя – преддверие ада. Прощайте!»

Гостьи посидели ещё немного