Мария - Мария Панфиловна Сосновских

топор. Мороз на улице под сорок градусов, «с копотью», ни звёзд, ни месяца – хмарь. Проехали мост. Заезжаем в глубь леса, чтобы с большой дороги нас никто не увидел, но и от просеки далеко уезжать нельзя, снег глубокий, а лошадёшка худая, заморённая, известно, колхозная. Какая у неё сила? Лошадь оставили, пилим сосну в лесу, темень, хоть глаза выколи. Попилим, послушаем, не едет ли кто? Кажется, нет никого, только ночь и мы. Подпилили как надо и подрубили сосну. Повалилась, но зацепилась вершиной за другую и не падает. Боже мой, что делать? Надо пилить другую, потоньше, да где её выберешь, такая тьма, ни зги не видать в лесу. Ближе к дороге нельзя – вдруг кто увидит да донесёт. Посадят отца за то, что колхозную лошадь дал, а нас за незаконную рубку леса. Торопимся, время, должно быть, уже много, выехали из дома в третьем часу. Наконец, сосна упала, эхо раздалось по всему лесу. Скорее-скорее обрубаем сучья, раскряжёвываем. Надрываясь до боли в спине, пытаемся поднять бревно на дровни, но без лома и рычага нам ничего не сделать. Пот градом, полны валенки снега, уже ни на что не обращая внимания, ни на какой страх, что нас могут застать в лесу, пилим брёвна на небольшие кряжики. Лошадь пристыла, переступает с ноги на ногу, косит грустными глазами, как бы говоря: «Люди, мне холодно, замерзаю». А мы пилим, пилим, поднимаем и укладываем чурбаки на дровни. Наконец, испилена вся сосна, остались только мелкие сучья. Воз завязываем веревкой. Я беру топор в одну руку, другой хватаю повод и вывожу потихоньку лошадь на дорогу и так в поводу веду до дома. Люба с пилой в руках идёт сзади. Ночь по-прежнему темна, нигде ни души.

Отец не спит, он встречает нас во дворе. «Слава богу! Приехали, – измученно выдыхает он».

На следующий день на работе я была в приподнятом настроении, радовалась, что наконец-то у нас есть запас дров и, замешкавшись при поднятии опоки, я зацепила и порвала чулок на коленке. «Беда-то какая! – огорчённо подумала я. – Но ничего, юбка длинная, дыры на чулке не видно. Как-нибудь до дома добегу».

Смена кончилась, я на табельной доске перевесила бирку, взяла пропуск и побежала. О, скорее на улицу, на свежий воздух! Мороз был ужасный. Закрывая рукавицами лицо и нос, я бежала, где бегом, где как, ничего не чувствуя. Когда пришла домой, колено у меня обморозилось, вздулись большие водяные пузыри, тереть уже было нельзя, поздно.

Я пошла в поликлинику, врач наложила повязку, спросила, где я работаю, и выписала бюллетень. Неделю я лечилась дома, но обморожение, как и ожог, за такой срок не вылечишь. И мне дали справку о переводе на сидячую работу в тёплом помещении. Такой работы в литейном не было, и меня отправили в отдел кадров. Там я попалась на глаза какому-то энергичному мужчине лет тридцати пяти.

Указав на меня пальцем, он громогласно, на весь кабинет, воскликнул:

– Вот её беру!

– Что вы, Иосиф Самойлович! Какую вы работу ей дадите? Она же по справке на лёгкий труд, – возразил начальник отдела кадров.

– Всё равно беру! А работу найдём.

Так я стала работать нарядчицей в инструментальном цехе. Должность моя была хлопотливая – помогать сменному мастеру и комплектовщику, по плану распределить работу, выписать наряды, поставить расценки у нормировщика. После, где-то в пятидесятых годах, ввели в производство технологические карты, и комплектовщикам работать стало намного спокойнее и легче, а пока что их нет.

Народ в нашем цехе всё прибывал. Из Сибири приехала целая партия фэзэошников[200], все девчонки. Старожилами были: начальник цеха Каценеленбоген Иосиф Самойлович, мастер смены Захаров Алексей Александрович, старший планировщик Рожкова Лидия Ивановна, контролёр Пилатская Нина Алексеевна и кладовщик Стеценко Мария Митрофановна.

Начальник цеха был человек дела. В кабинете его не застанешь, он весь в движении, если его кто-то по счастливой случайности ловил, чтобы подписать заявление, он выхватывал бумагу из рук и, быстро пробежав глазами, черкал резолюцию и подпись: Кац. Полностью он никогда свою фамилию не писал. Родом он был из Киева, приехал в Ирбит с семьёй, имел высшее образование.

Захаров Алексей Александрович, мастер смены, коренной москвич пятидесяти лет, очень любил, чтобы его спрашивали, советовались с ним.

К работе я быстро привыкла, и мне она нравилась, но стало очень невесело, когда я получила расчётный лист, платили крайне мало. Даже меньше, чем в консультации. А ещё стало тоскливее, когда на февраль я получила хлебную карточку служащего – всего лишь триста граммов хлеба. «На это нам с Любой точно не прожить, – загрустила я. – Люба не работает, я основной кормилец в семье. Без хорошей зарплаты замрём с голоду. Надо немедленно уходить на станок».

Улучив свободную минуту, я подошла к мастеру смены:

– Алексей Александрович, я хочу перейти работать у станка. Как вы посоветуете? На какой, я не знаю, как скажете, так и будет.

– Правильно, нечего тебе тут околачиваться, – после некоторого раздумья ответил он. – Вот только к кому тебя поставить? У всех лучших специалистов ученики уже набраны, – и он стал перечислять: – У Жудина есть, у Гусева есть. Французов невоздержанный, злой, может зря обидеть… Слушай, вот самое лучшее: иди-ко ты в заточку, работа хотя и вредная, по второй категории, но денежная. Я сам работал там до войны, хорошо зарабатывал. И теперь бы работал, да вот мастером поставили. Война, приходится подчиняться.

К кому же тебя поставить? Свистунова с Тюляпкиной сами обе ничего не смыслят в работе. Чертёж толком прочитать не могут. Самому приходится вставать за станок и делать первые детали, потом уж они по образцу кое-как.

Ладно, ты пиши заявление, а я поговорю с Иосифом Самойловичем.

С трудом вытерпев две недели, я набралась смелости и вновь подошла к мастеру смены:

– Алексей Александрович, когда мне доверят работать на станке?

– Твое заявление я подписал. Теперь дело за начальником, – Захаров пожал плечами и махнул неопределённо рукой.

Иосиф Самойлович редко бывал в своем кабинете, но, улучив момент, когда он был там один, я постучала в дверь, но, не услышав приглашения, немного подождала и, набравшись смелости, зашла. Он разговаривал по телефону, и, по всему видать, настроение его было благодушным.

– Ну что тебе, Сосновских?

– Иосиф Самойлович, – все заранее подготовленные слова улетучились из моей головы. Я досчитала в уме до десяти, успокоилась, собралась с духом и начала разговор: – У меня заявление перейти на заточной станок. Алексей Александрович подписал, – тут моё красноречие снова иссякло, и