Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

не можете уйти от своей ответственности. Тысячи людей перейдут границу. Финские власти не захотят вести переговоры с матросами. А с вами – будут. Именно с вами.

Козловский потер глаза, красные от затяжного недосыпания. Потеребил седую бородку.

– Вот что, – сказал негромко. – Вы не должны думать, что напомнили мне об ответственности.

– Конечно! Я вовсе не…

– Давайте о деталях. Движение надо начать, когда стемнеет. Ехать к форту Риф… Как у нас с лошадьми?

– Транспортный обоз крепости может дать триста лошадей с повозками.

– Вы думаете, Евгений Николаевич, этого хватит?

– Невозможно предусмотреть, сколько будет беженцев. Скорее всего, не хватит. Кто-то пойдет пешком.

– От форта Риф по льду до Териоки – тридцать с чем-то верст.

– Да, но что же делать? От Рифа до форта Обручев ледовая дорога накатанная. А дальше, к финскому берегу, придется по торосам, по сугробам. Иного пути исхода нет.

– Исход, – сказал Козловский. Постучал пальцем по карте, расстеленной на столе. – Да, это лучше звучит, чем бегство. С ревкомом вы его… исход… согласовали?

– Они согласились. Понимают, что другого выхода нет. Александр Николаевич, дайте команду артиллерии прекратить работу в течение двух часов. Не позднее девятнадцати прикажите взорвать замки башенных орудий на линкорах. В двадцать ноль-ноль начнем движение с Нарвской площади, туда будут поданы повозки.

Удушливые газы, которыми командарм Тухачевский хотел атаковать мятежные линкоры, не понадобились.

Все четыре башни «Петропавловска» умолкли. Длинные стволы двенадцатидюймовок остывали в сгущающейся темноте вечера. Они сделали свое дело – надолго задержали штурмующие части на восточной оконечности Кронштадта. И похоже, больше не были нужны.

Командир первой башни Лесников, выслушав последнее приказание старшарта, медленно вдвинул телефонную трубку в зажимы. Он был озадачен… поражен страшным приказом… Зачем-то опустил ремешок фуражки под узкий подбородок, поросший мягкой белокурой бородкой.

– Ну что будем делать, командир? – спросил Терентий Кузнецов.

Лесников обвел взглядом комендоров. Тут, в тесном боевом отделении, вся башня собралась, – из перегрузочного, из погреба поднялись сюда военморы. Глаза у всех разные, но во всех – беспокойство.

– Приказано… – Лесников прокашлялся. – Приказано взорвать замки орудий…

– Это как?! – ахнули, присвистнули, заговорили разом: – Как это – взорвать?.. Линкор не телега, чтоб его раскурочить… Ну правильно – чтоб большевикам не достался… Чего, чего правильно?!

Наводчик Осокин вопил бабьим голосом:

– Нельзя взрывать! Линкор – народное имущество!

– Да не ори, Осокин, – морщился, как от зубной боли, Лесников. – Я приказ не досказал. Взорвать замки и уходить. Покинуть корабль.

– Куда уходить?!

– К форту Риф. А оттуда по льду – в Финляндию.

Чуть не сотряс башню общий выкрик:

– Чиво-о-о?!

Маврина, Маврина найти! С этой мыслью, бьющейся в висках, бежал-бродил Терентий по холодным помещениям линкора. Этот Маврин, Павел, дальномерщик, в судовом комитете был самой умной головой. Вот как он, Маврин, скажет, так тому и быть: остаться на корабле и ждать – что будет, то и будет, – или бежать…

Куда бежать – в Финляндию?.. Чужая страна, чужой язык – как там жить? Кому ты там нужен, беглый русский матрос?..

Нету Маврина в его кубрике. Куда подевался? Терентий выскочил на верхнюю палубу. А там – между фок-мачтой и второй башней – толпятся, кричат, да чуть не драка. Подбежал Терентий, увидел: сцепились Зиновий Бруль и машинист Воронков. Бруль, второй артиллерист линкора, ухватил ручищами Воронкова за ворот бушлата, а тот, маленький и юркий, вырывался и орал простуженным голосом:

– Ты рук не распускай! Твой дружок Петриченко сбежал, так его мать, а тебя мы не пустим! Не уйдешь от трибунала!

– Насрал я на твой трибунал! – гремел Бруль. – Да кто ты такой, штоб на корабле командовать?

– А вот и командую! – Воронков напрягся, отбросил руки Бруля. – Командир линкора сбежал, старпом и старшарт смылись, а вас, которые по Красной армии стреляли, мы под арест берем!

И подступили к Брулю несколько военморов, в их числе и Кондрашов из боцманской команды, ростом с оглоблю, – ну, понятно, коммунисты корабельные тихо сидели, когда восстал Кронштадт, а теперь…

– Но-но! – неслось из свалки, вперемешку с матюгами. – Руки!.. По морде получишь, новый комиссар!.. А пулю в лоб не хошь?!. Убери руки, гад!.. Всех вас, стреляльщиков, – к стенке!.. Вон еще один стоит, из судового комитета!..

Это уже к нему, Терентию, относилось. Он не стал ждать, когда за ворот схватят, – быстро отступил в тень башни и – бегом в свой кубрик.

В висках у него колотилось тревожно. Маврина нет, сбежал, наверно, Маврин… Весь судовой комитет съехал, один он, Терентий, застрял на корабле… ну и Бруль еще, тоже член комитета… Бруль малой артиллерией командовал, палил в Красную армию из стодвадцатимиллиметровых пушек. А он-то, Терентий, какой стреляльщик?.. Ну, ток подавал к моторам… к орудиям, к зарядникам – за это к стенке?!.

Вниз по трапу в полутемный кубрик, а навстречу – Юхан Сильд с парусиновым чемоданом в руке.

– Яша! – обрадовался Терентий. – Ты уходишь? Обожди пять минут, вместе пойдем!

– Ну, давай быстро. – У Сильда под надвинутой на брови шапкой глаза будто белым огнем горели. Он на себя был непохож.

У Терентия чемодана из парусины нет. Быстро покидал в вещмешок скудное свое имущество – фланелевку и брюки первого срока, тельники, трусы, носки, пачку газет «Известия ВРК» сунул – и к трапу. Прощай, кубрик, дорогуша-кубарь с вечным твоим шумом, гамом, храпом, с подвесными койками, с твоими беспокойными снами. Прости-прощай, линейный корабль «Петропавловск»!

Быстро зашагали к сходне.

– Ваш Воронков, он же, как ты, машинист, вот он объявил себя комиссаром, – сказал Терентий.

Сильд не ответил.

– Хочет сдать линкор большевикам.

Сильд буркнул неразборчиво – ругнулся, наверное, по-эстонски.

У сходни заминка. Десятка полтора военморов тут столпились – вооруженная вахта загородила им дорогу, не пускала на трап. Препирались, матерились, вахтенные орали, что не велено сходить на берег. Угрожали:

– Стрелять будем!

Но обошлось без стрельбы – вахтенных отпихнули, сбили с ног, и загрохотали по сходне башмаки-говнодавы.

Скорым шагом – к Нарвской площади. Со стороны Петроградских ворот несется стрельба, тяжелый разговор пулеметов. Уже и в Военной гавани, во дворах Пароходного завода идет бой.

«Где-то Сережка Елистратов? – влетела Терентию в голову беспокойная мысль». Брательник, живой ты? Лекпом не стреляет, лекпом раненых перевязывает… но когда вокруг стрельба, то…»

Туман опускается на Кронштадт, но, похоже, бой не дает туману сгуститься в улицах, в гаванях… огонь нескончаемого боя рвет туманное одеяло на полосы… Пульсирует огнем расстрелянное небо…

– Яша, ты ж не артиллерист… Тебя не тронут… Почему уходишь в Финляндию?

Юхан Сильд бросает на Терентия быстрый взгляд.

– Почему, почему… Они что, спрашивать будут?.. Кого поймают, того… А финны к нам, эстонцам, рóдники…

– Родственники?

– Да… Зачем ты… почему стоишь?

Терентий, перейдя канал, остановился на углу Соборной, то есть Карла Маркса. Нарвская площадь – вот она, в десяти шагах, там черная толпа, колыхание в тумане, лошади, повозки.