Балтийская сага - Евгений Львович Войскунский

– Ты что? Да как посмела? Грех какой…

Капа опустила голову. Грех… А почему?.. Разве любить грешно?.. Мама же сама не раз говорила, что Господь про любовь проповедовал.

Молча выслушала упреки и причитания матери и все глядела в окно – в ту его половину, что уцелела при обстреле (разбитую раму отец заколотил фанерой). Словно ожидала, что там вместо старой баржи, стоявшей в канале неизвестно, с какого века, появится что-то другое – хорошее, золотое.

Вдруг вскинула голову, уперла в маму потемневший от грустных мыслей взгляд и сказала:

– А если это… ну, беременность… так можно выкинуть?

Таисия Петровна перекрестила Капу.

– Да уж придется… что ж поделаешь, коли ты… но рано еще… месяца через два только… – Вздохнула с долгим стоном и, подавшись к непутевой дочке, обняла ее. – Как же ты, а? Глупая, глупая девочка!

И тут они, обнявшись, поплакали.

Отцу решили пока не говорить.

Федор Матвеевич наелся каши, чаю попил с куском рафинада и, закурив махорочную самокрутку, пустился рассказывать про текущий момент.

– У Козловского в Питере жена осталась и десять детей, все в тюрьме как заложники, а он убежал в Финляндию.

– Ну уж десять детей! – усомнилась Таисия Петровна.

– Так этот сказал, ну, который ходит проверяет у нас. Козловский, говорит, с Врангелем снюхался, царя опять хотели нам на шею. А Петриченко, говорит, был эсер. Он с Черновым снюхался, ну, с главным эсером, который ему помощь обещал… А Кронштадт он хотел спалить… нет, не спалить, а взорвать…

Так он, Федор Матвеевич, отдыхая после трудного дня, излагал текущий момент.

Тут раздались звонки. Электричество в тот вечер давали, и звонки были сильные, частые. Федор Матвеевич, запнувшись на полуслове, поднялся, побледневший, уязвленный мыслью, что вот, значит, за ним пришли. В коридоре затопали, распахнули дверь, в ее проеме мелькнуло испуганное лицо соседки Игоревны.

В комнату вошли двое.

Один был невысок, но широк в плечах, в кожаной куртке, рыжеусый, со строго сдвинутыми бровями, тоже рыжими. Второй, голубоглазый, в армейской шинели, был ростом повыше, он часто шмыгал носом и морщился – может, от простуды. Оба, конечно, были при оружии, с револьверами в потертых кобурах.

Рыжеусый, оглядев комнату, вытянул из-за пазухи бумагу и, развернув ее, показал Федору Матвеевичу со словами:

– Второе особотделение.

Тот кивнул, предложил:

– Вы присядьте…

Рыжеусый, понятно, садиться не стал. Вычитал из бумаги, содержавшей целый список:

– Редкозубова Капитолина кто будет?

Вскинул бровь, когда Капа чуть слышно откликнулась:

– Я…

– Вы? – Особист, похоже, был удивлен. Вынул из-за пазухи фотографический снимок, вгляделся. – Тут вы постарше. – Он протянул снимок Капе. – Это вы снялись с матросом?

– Да…

– Он вам кто? Муж?

Капа, страшно испуганная, помотала головой – слова у нее не шли, застряли в горле.

– Да какой муж, товарищ командир? – сказал Редкозубов, в полном недоумении разведя руки. – Она ж девочка, в трудовой школе учится…

– Девочка, а шляется с кронмятежником! – повысил голос особист. – Мы выяснили, этот Кузнецов – один из главарей! В судовом комитете «Петропавловска» гнул антисоветскую линию! Из башни вел огонь по красным войскам!

И еще из обличительных слов рыжеусого человека в кожаной одежде выяснилось, как шло дознание. Сотрудники особого отдела вели обыск в Гостином Дворе, увидели витрину с фотографиями, и на витрине снимок – вот этот, матрос с «Петропавловска», и девица. Снимок забрали, на «Петропавловске» сразу узнали: это Кузнецов Терентий, член судового комитета, артиллерист с первой башни, вел огонь по героям штурма, а потом, спасая свою шкуру, трусливо убрался в Финляндию.

– Ну а девица, – взглянул рыжеусый на Капу, – ее опознал фотограф Глазов Ди-о-дор, такое, значит, у него имя. Дочка этого Диодора, Елена, учится в одной группе с Капи-то-линой, – произнес он по слогам, не спуская пристального взгляда с Капы. – Верно говорю?

– Давай быстрее, Семен, – сказал его напарник, простуженно шмыгая носом. – Работы много.

– Одевайся, Капитолина, – велел рыжеусый особист. – Вы арестованы.

– Да вы что? – Федор Матвеевич дочку заслонил своей крупной фигурой. – Она ж девочка… школьница…

А Таисия Петровна, сама не своя, обхватив Капу за плечи, бормотала:

– Свят, свят, свят…

– Не сопротивляться! – крикнул рыжеусый. – А ну, отойди, папаша!

В следующий миг он отшатнулся от удара в кожаную грудь.

– Ты как смеешь! – заорал голубоглазый. Выхватив из кобуры наган, он подскочил к Редкозубову, приставил дуло к его горлу.

– Не стреляй! – остановил напарника рыжеусый. Впился взглядом в Федора Матвеевича. – Мы тобой займемся. А ты одевайся! – велел Капе. – Ну, живо!

Таисия Петровна выбежала на улицу, перекрестила уводимую плачущую Капу и вдруг, потеряв силы, упала на выщербленный обстрелом тротуар. Редкозубов поднял жену, увел в дом.

Все, связанные с кронмятежниками родственными узами, или даже дружившие с ними, были, как заложники, приговорены к различным срокам. К Капе, ввиду ее возраста, снизошли: всего один год получила она.

В составе огромной группы осужденных ее увезли в Архангельскую губернию, в Холмогорский лагерь принудительных работ.

Глава двадцатая

Дочь мятежника

Не веря своим глазам, я уставился на фотографию.

Будто мостик подлодки качнулся и меня накрыла штормовая волна. Я ухватился за спинку стула.

– Что с вами, господин офицер?

Я перевел потрясенный взгляд на Терентия. Лысоватый, скуластый, с седыми бакенбардами, он стоял передо мной – вынырнул черт знает откуда…

– Это вы? – Я ткнул пальцем в матроса на фото.

– Кто ж еще? – Он пожал плечами, вгляделся в меня. – Аннели, принеси воды господину офицеру!

– Не надо, – сказал я. – Ее дочь… дочка Капитолины Федоровны, – с усилием выговорил я, – знает… считает, что ее отец погиб при штурме Перекопа.

– Да вы что?! – Терентий отпрянул от меня, глаза у него странно перекосились за очками. – Дочка Капы?.. Ты знаешь Капу?! – заорал он страшным голосом.

– Маша – ее дочь! – крикнул и я. – Маша – моя жена!

Плохо помню наш сумбурный разговор.

Мы перебивали друг друга, а Капитолина Федоровна… Капа… радостно улыбалась с фотографии. Как же ей не радоваться: зять с тестем встретился…

Черт! Черт! ЧЕРТ!

Беглый мятежник – мой тесть!!!

Помню, Аннели поставила на стол пару бутылок пива. Наклейки на них были синие, с надписью «Sinebrüchoff». Какой-то еще Синебрюхов встрял в эту чертовщину…

Терентий снял очки. Стал более похож на того матроса на фото. Он говорил, говорил… вдруг тяжело закашлялся… Жена дала ему выпить ложку коричневой жидкости из флакона, что-то строго сказала по-фински. Терентий отдышался, опять заговорил, не сводя с меня немигающего взгляда.

Я слушал и не слушал. Как никогда в прежней жизни, мне было не по себе. Будто неосторожно ступил и провалился в яму… в узилище… Слабенькое синебрюховское пиво не очень-то помогало…

Все же что-то доходило