Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин

И во рту язык мой —

        как не мой:

Со словом слов не свяжет

        ни одного.

Пускай ей сердце скажет —

        я не скажу.

Он замолчал, склонившись к рокочущему бубну, будто ожидая ответа откуда-то из глубины, из недр того глухого гула, но, так и не дождавшись, со вздохом повторил:

Я не скажу!..

Улугбек, не в силах скрыть торжества, неожиданно вскрикнул:

– Не скажете? А мы сами знаем!

– Знаешь?

Тогда мальчики оба захлопали в ладоши, ликуя:

– Знаем, знаем!..

В это время тихий, до ужаса знакомый голос переспросил:

– О чем это вы знаете?

Все повскакивали из-под одеял, а Ибрагим, не сдержавшись, ужаснулся:

– Ого!

Заслонив свет костра, в дверях стоял Тимур, вглядываясь вглубь юрты и свыкаясь с ее мглой.

– Вот то-то, что «ого!» – с укором ответил дед.

Он сел сам, прикрывшись одеялом, а когда уселись и внуки, усмехнулся, повернувшись к Халилю:

– Сказать не можешь, а петь – поешь?

– Вы знаете, дедушка, порой спеть легче, чем сказать. Спеть порой и без слов можно.

– Так черные киргизы поют. Тянут-тянут… Во всей песне два-три слова, а выходит песня. И хорошо выходит, все ясно, все сказано. Всего два слова, а наговорено все, что надо. Вот как надо. А у тебя слов много, я там постоял, послушал. Там воздух свежей, я оттуда слушал – много ты спел, да много ль высказал? А? Они вон, мальчики-то, и без песни про это знают. И я давно эту песню слыхал: прежде чем ты ее сочинил, слыхал. Думал, ты уж позабыл, тут ведь, на ветерке, голова свежей! А ты все про то ж! Все про то ж…

Дедушка говорил, не сердясь: говорил тихо, но с укором. Не только с укором – говорил, сожалея, говорил, соболезнуя Халилю. А Халиль молчал, опустив глаза на смолкший бубен.

Тимур покосился: «Молчит? Упрям!»

Видно, это краткое раздумье или какое-то воспоминание освежило Халиля. Он поднял посветлевшее, словно умытое, лицо и улыбнулся:

– Дедушка, угодно ли вам, чтобы я еще пел?

– Нет, не угодно. Зачем мне? «Я скажу – я не скажу…» Мне угодно, чтоб ты это выбросил из головы. Начисто! Лучше послушаем чтеца. Вызови, Улугбек, чтеца.

Давно, еще в начале своего властвования, Тимур учредил при своем дворе должность чтеца рассказов. В обязанности чтеца входило не только чтение различных книг, но и рассказывание повестей, благочестивых преданий, коротеньких забавных происшествий, перенятых из индийских сказок о мудром попугае, из арабского «Ожерелья голубки» или насмешливых рассказов о мулле Насреддине. Улугбек не успел встать. Тимур уже передумал:

– Нет. Не надо, Улугбек. Не рассказчика будем слушать. Ты помнишь, я в Самарканде поручил тебе хранить книгу историка, который о нас писал и о вас с Халилем? Помнишь?

– Как же, дедушка!

– Цела?

– У меня в сундуке.

– Достань.

Книги лежали в сундуке Улугбека в порядке, каждая в своем шелковом чехле. В полумраке мальчик быстро нашел «Историю» на ощупь, но, чтобы не ошибиться, поднес к двери, ближе к костру.

– Гияс-аддин?

– Он самый.

– Вот она.

– Дай сюда.

Тимур подержал ее в руке и, хотя было темно, удостоверился, что это и есть та самая книга, проведя ладонью по темным для него письменам; он помнил шелковистую гладь этой желтоватой бумаги.

– Эта самая. Я велел ехать с нами другому историку… как его? Он где?

– Низам-аддин неподалеку. Он учит меня истории.

– Какой?

– Теперь читает нам об Искандере Македонце.

– Вели звать: пускай сейчас явится.

Пока воины скакали за историком, Тимур спросил Улугбека, возвращая ему книгу:

– Что же он, этот Македонец?

– Великий завоеватель.

– Сам знаю. Будь он велик – был бы здесь. А то – где он? Что тут осталось от него?

Заговорил Ибрагим:

– Однако учитель объяснил нам: Мухаммед, пророк божий, назвал его в Коране среди собеседников божьих.

– Я не спорю с пророком. Я спрашиваю: где великие дела Македонца? Где? Если б велик был, дела остались бы! Великое – вечно. Человек уйдет, а его великие дела остаются. Фараоны были язычниками, а и то от их великих дел стоят пирамиды, башни, каменные львы с девичьими ликами. Многие видели – поныне целы. Я еще не видел, я еще посмотрю. Сам посмотрю. А от Македонца что уцелело? Великий? Нет, великое – вечно!

Халиль-Султан покосился на дедушку:

«Ревнует! Дедушка ревнует».

В юрту впустили историка; было видно, что подняли его с постели, застали врасплох; его нерасчесанная борода всклокочилась; верхний халат он так боязливо и плотно прижимал к себе, словно решился вдавить его себе в живот, видно, кроме исподнего, ничего не успел надеть под халат.

– Ну? – строго спросил Тимур. – Македонца почитаешь великим? Этому и царевичей подучиваешь?

– Великим, великий государь, – по указанию пророка божьего…

– Еще раз говорю: я не спорю с пророком. Ему виднее. А вот не вижу, где великие дела этого Искандера Македонца, где след его?

Историк стоял, испуганный словами Тимура; может быть, в них следовало усмотреть богохульство, языческую дерзость, а может быть, в них содержался глубочайший смысл, поелику Македонец хотя и прославлен пророком, но был язычником?

Тимур неожиданно заговорил о другом:

– Я велел прочитать книгу историка… Гияс-аддина. Она тут, у мирзы Улугбека. Читал ты ее?

– Единожды.

– Дважды в ней читать нечего. Понял ее?

– Изысканный язык.

– Тем и нехороша. И потом: убивают людей, что ни страница – кровь!

– О ваших мирозавоевательных трудах, великий государь!

– Нехорошо. Надо писать: взят город. Кто умен, тот поймет – город не лепешка, голой рукой его не берут, калекам его не подают. Взяли – значит убивали, жгли. Но ведь взяли! Вот и напиши: город взят. А он о дерзости врагов писал как о подвигах. А о нас – как мы убивали. Вот на, возьми книгу, перепиши ее. Ясным языком, не изысканным. Чтоб каждый понимал. Кровь поубавь. Я сам помню, без книги, где была кровь, где огонь. Мое дело! Возьми, пиши.

– Великий государь! Она написана другим историком. Принадлежит его руке.

Тимур удивленно запрокинул голову:

«И этот упрямится?»

Но историк ему был нужен, и, сдержав гнев, повелитель проворчал:

– Принадлежит его руке? Разве не я хозяин? Он писал мне, я ей и хозяин. Тот писал, теперь ты пиши. Пиши ясней: пиши основу, а не мелочи. Обдумай с умом. Возьми.

Низам-аддин несмело принял из рук Улугбека закрытую книгу и, не раскрывая ее, прижал к себе.

Тимур спросил:

– Этот Двурогий Македонец… У тебя – есть книга о нем?

– Есть, великий государь. Ветхий список, но есть.

– Когда тебя кликну, принеси. Почитаешь мне. Чем они ухитрились доказать, что он велик. Я эту книгу слушал, давно. Послушаю снова. Чем велик? А ты иди и думай, думай, а уж потом пиши.

Отпустив историка, Тимур натянул повыше тяжелое одеяло и откинулся на подушки.