Звезды над Самаркандом. Хромой Тимур. Костры похода - Сергей Алексеевич Бородин

Как ни хотелось царевичу поскорей расспросить старика, он снова отвернулся к лошадям, чтоб Худайдада не заподозрил здесь нетерпения и любопытства.

Да и Худайдада, казалось, забыл о тяжелой дороге и о всех своих недавних делах, поглощенный красотой лошадей, единственной красотой, которую не могла заслонить от него никакая другая красота на свете.

Мухаммед-Султан кивнул на коней:

– Горячи они у нас!

– Горячи, верно. Степные, дикие. Свежие, что ль?

– Эти вон недавно из Джизака, с выпасов. Едва объездили. Теперь ничего, обошлись.

– Хороши.

– Туда дедушка арабских жеребцов запустил. Лет десять назад.

– Ну, джизакские табуны известны!

Еще помолчали.

Мухаммед-Султан показал:

– Те вон, два, от дедушкиных арабов – вторым поколением.

– Серый-то статен, да что-то голова мала. А так как отчеканен!

– Передние ноги не длинноваты?

– Задние зато как крепки! Обскачется.

Опять помолчали.

Обтертых коней начали седловать.

– Ну, пойдем! – повернулся царевич к дому.

Усадив Худайдаду, Мухаммед-Султан вежливо осведомился:

– В семье у вас благополучно ли?..

– Благодарствую. Еще не видался; я прямо к вам.

– Ну как там?

– В Фергане я их не застал. Дороги вокруг города молчком занял, а сам сходил в мечеть, базар посмотрел, с людьми поговорил. К утру мои люди нескольких гонцов перехватили – скакали из Ферганы к царевичу, остеречь, о моем прибытии оповестить. Я сперва разобрался, кто их слал. Днем ко мне и самих вельмож привели. Ну, сперва я добром спрашивал, отмалчиваются. Я пристращал – заговорили. А когда ремешки покруче затянул, так и совсем размякли, дружков назвали и все такое. Рассмотрел ясно: кто подстрекал, кто в том корысть получал, кто по чистому невежеству желал отличиться. Среди прочего перехватили письмецо Мурат-хана тож…

– Да он же на Ашпаре!

– Будь он на Ашпаре, не писал бы из Ферганы. А он не только что в Фергане, а и на поход подбивал царевича: «Отличись, мол. Воинствуй, побеждай, набирайся опыта, расти свою славу». Ну, как есть он царевне Гаухар-Шад-ага кровный брат, ремешком я его не стал крутить. А только при остальных вельможах говорю: «Тут нехорошо. Надо немедля в Самарканд ехать». А сам знаю: против моей воли не пойдет, понимает, что весь он есть в моих руках. Хоть и не ждет добра в Самарканде, хоть и жмется, а послушался. Я ему при всех говорю: «Не бойтесь, охрану я дам; не то – дорога пустынная, боязно». А сам знаю: он заносчив, самому Гияс-аддину Тархану сынок, самолюбив, охрану у меня не возьмет, со своей поедет, ведь не знает, что и в его охране мои люди есть. Скажи я: «Опасно», он, может, и взял бы. Да я не сказал, я сказал: «Боязно». Так и вышло – говорит: «Мне ли боязно? Сам доеду, без вашей охраны!» Я его при людях остерег, все слышали: «Дорога пустынна, говорю, смотрите!» Мурат-хан не внял, сам по себе поехал. Охраны десятка полтора было с ним. А что они сделают, полтора десятка? Так и вышло: день ехал, другой ехал – все хорошо. А на заре случилось на него нападение. Люди его хватились было обороняться, да у него кто-то лошадь вспугнул, и она понесла, а седок в стремени запутался. Растрепало седока до смерти, еле опознали – по перстеньку да по сапогу.

– Нехорошо! – сплюнул Мухаммед-Султан. – Нехорошо: такой случай уже приключался. С его же гонцом. А теперь – с ним самим. Догадки будут.

– Что ж поделаешь! Сами говорите: лошади у нас горячи.

– Горячи, это верно – степные, дикие! – подтвердил Мухаммед-Султан.

– А иначе как было быть? Послать его к вам? А вам как быть? Надо б его с остальными наказывать, а в Герате обидятся. Помиловать? А куда его деть, помилованного? Назад в Фергану или в Герат? Добра от него не будет, а зло свое он и туда понесет. К государю послать – так и у государя та же притча выйдет. Только на себя его гнев навлечем: государь не любит, чтоб перед ним притчи ставили, когда их самим можно раскусить.

– Об этом я не говорю. Вот о лошади только. Лучше б было как-нибудь иначе его…

– Может, на старости оплошал; иного не выдумал.

– Ну а потом?

– А потом так. Побыл я два дня в Фергане, разобрался во всем: кого надо было, запер на замок, и для всех врасплох поднялся да и кинулся мирзе Искандеру навстречу. Увидели они меня: не верят своим глазам. Воспитатель царевича на меня: «Как смеешь?» Я ему – указ. А он мне: «Указ не признаю, печать не на месте». Я только тут и посмотрел – печать в самом деле не на то место попала: мы ее наверху и сбоку припечатали. Вижу, хочет время выиграть! «Нет, думаю, печатью не загородишься». Велел я хватать, начавши с воспитателя. Всех зачинщиков связали, мирза только ногами топочет, а что сказать мне, сам не знает: оробел. А дальше вернулся я в Фергану, дал там, какие надо, указы. Кое-кому помог на месте помереть, тридцать человек сюда привел. Из царевичевой добычи, да и казну тоже сюда привез. Вот и вернулся. Самого царевича в Синем дворце запер: лихорадка его бьет, пускай отлежится.

Внесли голубое деревянное блюдо с маслом, покрытым горячими, тонкими, как бумага, лепешками. Разорвав и скатав трубочкой, Мухаммед-Султан макнул лепешку и предложил визирю:

– Кушайте! Лихорадка бьет? Пускай отлежится – поедим, тогда уж и поглядим. Печать мы, значит, не туда поставили?

– Мне невдомек было, когда сам я неграмотен, а там народ темный. Сошло: бумагу видят, печать видят, а что к чему, не смеют спросить, без спросу слушаются.

– Будь у вас две печати на месте, да не окажись воинов, и двум печатям не поверили б. А когда перед тобой воины, печать против них – не щит.

– Истинно!

И оба долго ели молча, наслаждаясь теплом хлеба в утреннем холоде.

Худайдада съел много, насытился; сказалась усталость: потянуло в сон. Он заметил, что Мухаммед-Султан кончил есть еще раньше, но не встает. Правителю не хотелось говорить с Искандером, он оттягивал время встречи, обдумывал ее.

Прежде был охвачен гневом, нетерпелив, спешил расправиться со своевольником. Но когда срок расправы приблизился, Мухаммед-Султана охватило не то сомнение, не то робость. Чем больше он сидел, молча и задумчиво, тем меньше оставалось сил, чтобы говорить с Искандером.

Мухаммед-Султан ехал в Синий дворец с усилием, будто на крутую гору. Худайдаде всю дорогу приходилось осаживать своего коня, опасаясь опередить правителя.

Они прошли не спеша через мрачную роскошь приемных зал. В большой купольной зале ласточек еще не было – они зимовали в Индии, но скатанные ковры и пол сохраняли следы их гнездованья; белые пятна помета пестрели повсюду в этом огромном помещении, куда с отъезда Тимура никто не заглядывал.

Мухаммед-Султан угрюмо прошел еще несколько комнат и наконец спросил:

– Где он?

– Дальше. В маленькой над воротами.

– Оттуда весь город виден.

– И ладно: пускай любуется –